Д. ГОРДОН: Александр, добрый день. Вот, добрался до вас все-таки. Я сразу, когда зашел… это офис или как это называть?

НЕВЗОРОВ: Это вообще неразобранные декорации от прошлого фильма. И просто не очень поднимается сейчас на все это пока рука, и время позволяет в таком виде это все подержать, потому что очень жалко все это будет разрушать, перекрашивать и переделывать, но поскольку у нас много всегда площадок, я очень суетлив в съемках, очень хаотичен и очень изобретателен, то некую постоянную такую вот кадровую площадку мы устроили здесь. Но вообще это помещение редакции.

Д. ГОРДОН: Я знаю, как вы не любите воспоминания о работе в программе «600 секунд»…

НЕВЗОРОВ: Да я не то чтобы не люблю, просто я ужасно устал от этого, поскольку и умные, и глупые, и талантливые, и бездарные – все меня об этом спрашивают. Я имею в виду вашего брата – журналиста.

Д. ГОРДОН: Ну, еще бы. Я скажу, что для нашего поколения «600 секунд», во-первых, самый рейтинговый телевизионный проект, начнем с этого, вошедший в книгу Рекордов Гиннеса.

НЕВЗОРОВ: Это правда все. Это все правда, но меня-то за что мучить?

Д. ГОРДОН: Благодаря чему, на ваш взгляд, такой телевизионный прорыв стал возможен в то время?

НЕВЗОРОВ: Масса факторов, которая должна была совпасть: это и время, и мои способности, вероятно.

Д. ГОРДОН: Репортерские?

НЕВЗОРОВ: Нет, а репортерские способности – это вещь такая весьма формальная. Не надо считать, что существуют какие-то особые приемы или особые манеры. Нет, это просто разные люди, причем, они могут родиться в разные эпохи и стать совершенно разными по своим наклонностям и по социальному эффекту людьми, для этого необходим авантюризм, безжалостность, беспринципность, жестокость, храбрость, в известной степени жадность (но, к сожалению, я всегда объясняю, что когда нормальные люди бегали и приватизировали газеты, заводы и пароходы, я дурак, зачем-то бегал по баррикадам, до сих пор себе этого не могу простить). То есть, нужна некая сумма человеческих качеств, которая позволяет разбойничать в этом информационном поле, не должно быть, естественно, никаких глупостей про общественное благо в голове, никаких принципов, никаких попыток даже самому себе рассказать, что все это делается во имя какой-то высокой цели, отнюдь. Тогда это может быть успешно.

Д. ГОРДОН: Цитирую вас: «В тот период я был безжалостным, авантюрным, циничным, хитрым, продажным журналистом».

НЕВЗОРОВ: Конечно. Это, я подозреваю, что все-таки кто-то откорректировал, журналистом я себя никогда не называл. Я мог себя назвать репортером в лучшем случае и всегда дистанцировался от называния профессии «журналист» очень тщательно.

Д. ГОРДОН: Вы много жуткого насмотрелись в эпоху «600 секунд»?

НЕВЗОРОВ: Да я это не считаю жутким.

Д. ГОРДОН: Трупы, кровь, расчлененка.

НЕВЗОРОВ: Да не считаю я все это жутким, это пусть считают жутким люди, которые живут в неких огромных розовых тапках, сидят на огромных розовых диванах и смотрят такие телевизоры ярко-розового цвета, привыкли к этому своему розовому гламуру и не понимают, что жизнь совершенно другая. А есть реальность жизни, которая с розовым гламуром вообще никак не сочетается. И вот та публика, которая существует в декоративно-квартирно-придуманном условном мире, она почему-то считает настоящую реальную жизнь жестокой, кровавой, кошмарной, им не приходит в голову, что вот этот весь розовый гламур и вся эта цивилизованщина стирается одним прикосновением пальца войны, одним прикосновением цунами, пальцем какого-нибудь вшивого реактора, когда этого всего ничего не остается, а люди, выращенные в этом розовом мире, они воспринимают все настолько тяжелее, настолько болезненней, настолько смертельнее для них, что очень часто оказываются вообще не готовы к тому, что этот их декоративный мир разрушился.

Д. ГОРДОН: Вам часто угрожали?

НЕВЗОРОВ: Ну а что считать-то? Я же не барышня, чтобы вести дневник: «17 апреля мне угрожал…» Да не помню я!

Д. ГОРДОН: Но угрожали?

НЕВЗОРОВ: Так я ведь когда шел в эту репортерскую профессию, я прекрасно понимал все, что с ней может быть связано. И что какого-то журналиста то побили, то толкнули, вообще все это входит в комплект профессии. И жаловаться на побитие или постреляние, или посажение – это все равно, что солдату жаловаться на свист пуль. Никто не гонит в репортеры: иди ложить асфальт, там все будет спокойно и уютно.

Д. ГОРДОН: Ну угрожали – ладно. Я знаю, что на вас даже покушались неоднократно и один раз даже прострелили грудь. Что это за история была?

НЕВЗОРОВ: Это была нормальная история абсолютно, в которой я был полностью неправ.

Д. ГОРДОН: Вот так?

НЕВЗОРОВ: Да, конечно. Где, скажем так, человек поступил мудро и красиво. Сейчас мы с ним в очень хороших отношениях.

Д. ГОРДОН: То есть, вы знаете, кто это сделал?

НЕВЗОРОВ: Конечно.

Д. ГОРДОН: Как это происходило? Вас встретили где-то?

НЕВЗОРОВ: Ну, это долгая история и, скажем так, для меня не самая интересная, поскольку она все равно для меня не самая лестная. Я действительно, в общем, в той ситуации был свинтусом.

Д. ГОРДОН: Но это круто было – получить пулю в грудь?

НЕВЗОРОВ: Ну, это интересно, поскольку в меня первый раз попадало какое-то железо, это очень интересные такие вяжущие ощущения, когда немеет сперва гладкая мускулатура, предплечье и часть груди, потом начинается такая толчковая боль, интересная. Позже, когда я стал анатомом, я смог все это проанализировать.

Д. ГОРДОН: Анатомом?

НЕВЗОРОВ: Конечно.

Д. ГОРДОН: Так вы и это попробовали?

НЕВЗОРОВ: Я вообще являюсь членом всероссийского научного общества анатомов, гистологов, эмбриологов. В Петербурге курирую анатомические экспозиции в музее Военно-медицинской академии на кафедре нормальной хирургии и вот ту выставку, которая называется «Мертвые учат живых», которая открыта до сих пор в Толстом сквере. Кстати, если будет в Питере минутка, мотанитесь туда. Это того стоит.

Д. ГОРДОН: Я знаю из опыта, что люди, которые занимаются анатомией, и анатомы и патологоанатомы в частности, они становятся философами. Вам тоже пришлось стать философом?

НЕВЗОРОВ: Не знаю, я думаю, что вы не совсем правы все-таки здесь, несмотря на все к вам уважение, я, честно говоря, не видел особых философов среди анатомов, но почти каждый философ древности был анатомом, я уже не говорю про художников, про очень многих писателей, дело в том, что патанатомией я вообще не занимаюсь, потому что патанатомия выясняет причины смерти. И это очень узкая дисциплина, а анатомия выясняет причины жизни, и это гораздо более важная и интересная дисциплина, и я вообще не понимаю, как очень многие люди могут жить на свете, не понимая, и не интересуясь, из чего они сделаны или как они устроены, и даже боясь заглянуть в себя или в кого-нибудь другого, глубже чем на тот миллиметр, который гарантирован гламуром, что все это гладкое, розовое, причесанное, напомаженное, и не дай бог увидеть хотя бы первый слой подкожных мышц. Вообще анатомия полностью лишает человека всяких иллюзий. Если это считать философией – то да. Но я вообще не сторонник и не поклонник философии, как таковой, поскольку философия и анатомия – это разные вещи. Анатомия – это точная наука. А философия – умение так вот «оневнятизировать», то есть придать невнятность практически всему.

Д. ГОРДОН: Вы сказали, что так железо вошло в ваше тело первый раз. Много раз входило еще?

НЕВЗОРОВ: Ну, были всякие случаи еще. Было же масса войн, была же масса приключений. Но я к этому опять-таки отношусь нормально, как к чему-то, что прилагается в комплекте.

Д. ГОРДОН: Ну, вы философ, я же говорю.

НЕВЗОРОВ: Отнюдь. Вот словом «философ» я бы точно нет.

Д. ГОРДОН: Сегодня, чтобы закончить разговор о «600 секундах» в программе, сегодня такая программа на российском телевидении в принципе возможна?

НЕВЗОРОВ: Сложный вопрос. В тот момент не было власти. В тот момент не было не только власти, но и безвластия.

Д. ГОРДОН: Понимания, что дальше будет, не было.

НЕВЗОРОВ: Да. И поэтому никто не решался меня останавливать, всерьез не решался. Были какие-то попытки, которые мне же шли на пользу, которые я легко перепрыгивал, как пудель в эту самую загородочку в известной забаве. Но сейчас у тех ребят, которые в Кремле, там есть блестяще умные люди, но категорически отсутствует всякое чувство юмора в отношении политики. Вот с этим там очень плохо. Плюс они, как безумные алхимики, все стремятся раскопать какую-то так называемую национальную идею, вывести ее в этих своих кремлевских лабораторных колбах…

Д. ГОРДОН: И никак.

НЕВЗОРОВ: А она не выводится. Она вообще искусственно никогда не выводится, тем более в России.

Д. ГОРДОН: А ее и нет, наверное?

НЕВЗОРОВ: А ее, я подозреваю, что просто не должно быть. Поскольку мы научились ненавидеть идеологию так, как не один другой народ в мире. Мы научились ненавидеть ее тайно, явно, открыто, скрыто, по-всякому, любую. И когда есть, причем та идеология не была искусственной, как ни странно. Она была позорной, порочной, кошмарной – какой угодно, но она была достаточно естественно образовавшейся как результат того насилия, и как результат той дикости, которая творилась в России до 1917 года. Потому что считать, что революцию в России так уж пришли три еврея со ржавыми маузерами и постреляли великую православную Русь, я хочу сказать, что это сильная натяжка. Это не так, и надо понимать, что такое была революция 1917 года. Ведь мы же не говорим о том, кто ее оседлал, кто ею воспользовался, кто ею распорядился. Мы говорим о том, что, прежде всего, это был колоссальный по мощи, неслыханный взрыв ненависти народа к порядку управления, к лицемерию, к подлости, к глупости власти и глупости вот этой конструкции, в которой они все жили, потому что весь народ так или иначе был включен в этот омерзительный, страшный, кошмарный, но тем не менее, абсолютно закономерный и в общем абсолютно оправданный процесс. Потому что, когда мы сейчас рисуем сусальную Русь до 1913 года, то мы совершенно забываем вот этот фактор.

Д. ГОРДОН: И ангела-царя Николая Второго.

НЕВЗОРОВ: Да, и ангела-царя Николая Второго. Я даже не буду конкретизировать, потому что то, что тогда еще не было покрыто слоем маразма, то, что тогда еще кровоточило, сейчас благополучно заросло маразмом, и сверху этот маразм, как известно, еще и позолочен. И тщательно накрыт флагами генерала Власова, который во время Великой Отечественной войны вел на этот бедный Советский Союз банду уголовников и других изменников родины. Сейчас это нечто невероятное.

Д. ГОРДОН: Вам не кажется иногда, что национальная идея России – для начала построить хорошие туалеты.

НЕВЗОРОВ: Вы знаете, я вообще не думаю про национальную идею. Хорошие туалеты вполне реальны, потому что они следствие общего, скажем так, поднятия уровня цивилизованности во всем мире, когда-нибудь этот уровень поднимется. Вы же не забывайте, что Россия была задержана в интеллектуальном развитии почти на 700 лет. И это не слова и не мое мнение вольное или вздорное, давайте посмотрим: первый университет в Европе – Падуя. Это 1074 год. В России первый университет – 1724 год. К сожалению, эта простая и грубая фактология, простая и грубая цифирь, доказывает сразу все, потому что, увы, эта внешняя примета в виде наличия университета говорит сразу обо всем. И их отсутствие говорит о том, что насильственно, по глупости, либо для того, чтобы просто облегчить себе жизнь, но в России не было интеллектуального развития достаточно долго, за что мы сейчас все и расплачиваемся. Понятно, что русская церковь очень тщательно охраняла свой рынок. Она понимала, что в случае прихода любой цивилизации, любого просвещения рынок будет под угрозой. А они ведь для того, чтобы продавать свечки всегда были готовы на все. Им было совершенно все равно: судьбы нации, глобальнейшие вопросы. Им было совершенно все равно – надо было продавать свечки. Сейчас они доказывают, что они помнят эту свою коммерческую жилку, и тоже идут на все, ради того, чтобы обеспечивать доход своим свечным заводикам и производителям лампад и всяких картинок. Когда нам говорят, что в России не было инквизиции, во-первых, она была, и об этом замечательно пишет Ефим Грекулов – советский великолепный религиовед, и существует масса свидетельств, включая сами церковные свидетельства типа Стоглавого собора, но у нас конечно инквизиции было меньше по одной простой причине. По какой? Да у нас грамотных было в 20 раз меньше! Для того чтобы стать еретиком, надо прочесть хотя бы одну книжку. Поскольку эта одна книжка была всегда недоступна в России. Посмотрите, у нас был большой объем рукописных книг и книг печатных, но это всегда были октоихи, требники, минеи, псалтири, молитвословы, у нас не было вообще не то что там философской литературы или некой естественнонаучной литературы. Ведь в 1543 году Везалиус уже составил полный анатомический атлас человека, который современен и сейчас. У нас в 1543 году вряд ли можно было найти что-то кроме октоихов, требников, четок, и бесконечных земных поклонов, немощеных тротуаров и т.д. Спасибо еще Петру Алексеевичу, Первому, который все это превратил, иначе мы бы XX век встретили с вот такими бородами, очень удивленные.

Д. ГОРДОН: В январе 1991 года вы сняли документальный фильм о январских событиях в Вильнюсе, героизирующий бойцов вильнюсского ОМОНа. За что вам крепко досталось тогда на орехи от демократов. Вы не жалеете сегодня о том фильме, «Наши» он назывался?

НЕВЗОРОВ: Нет, я вообще ни о чем никогда не жалею, мне вообще не присуща рефлексия, и мне не присуще раскаяние, так называемые угрызения совести, вот это, пожалуйста, не со мной. Более того, тогда я это делал абсолютно искренне, и, наверное, это происходило потому, что у меня тогда еще были иллюзии в отношении так называемой родины, в отношении так называемого патриотизма, и в отношении своего места в этой родине и в этом патриотизме.

Д. ГОРДОН: Движение «Наши», которое уже несколько лет существует в России, названо так по названию вашего фильма?

НЕВЗОРОВ: Да. Мне позвонил дядечка один, которого я очень уважаю, кремлевский и сказал: «Глебыч, ну ты же все равно не пользуешься, отдай название». Я говорю: «Бери, нафиг».

Д. ГОРДОН: Дядечка – Сурков?

НЕВЗОРОВ: Это ваше предположение.

Д. ГОРДОН: Ваш дедушка, я знаю, был полковником НКВД.

НЕВЗОРОВ: Ну да, обижаете меня.

Д. ГОРДОН: Генералом?

НЕВЗОРОВ: Вот. И не НКВД, а МГБ.

Д. ГОРДОН: МГБ. А ваша мама? Министерство государственной безопасности, это после 1946, наверное, года. Ваша мама в знак протеста против этого не поддерживала с ним отношения.

НЕВЗОРОВ: Да.

Д. ГОРДОН: Вы с дедушкой были очень близки. И в знак уважения к дедушке перестали поддерживать отношения с мамой?

НЕВЗОРОВ: А вы знаете, в эту зону я вас не пущу, друг мой. При всей симпатии к вам, но вот что касается глубоко личной жизни и сложных взаимоотношений с родственниками, я туда просто не пускаю никого. Не обижайтесь.

Д. ГОРДОН: Нет, нормально. Мне приходилось слышать, что вам потому столько дозволено было в перестроечные годы, учитывая такое родство, что вы были в плотном контакте с комитетом госбезопасности. Это да? Или это нет?

НЕВЗОРОВ: Это и да, это и нет. Ведь понимаете, если спросить президента России, находится ли он в контакте с комитетом государственной безопасности, да. Если спросить у премьер-министра, то он то же самое скажет. Если вы спросите об этом у балерины, то скорее всего тогда – да, сейчас – нет. Тогда эта структура пронизывала совершенно все собой, но считать, что это как-то компрометирует человека, я до сих пор не могу, потому что это было взаимовыгодное и чертовски интересное сотрудничество. Это были блестящие люди.

Д. ГОРДОН: То есть, комитет знал о том, чем вы занимаетесь, и вы некоторые вещи согласовывали с ними?

НЕВЗОРОВ: Практически нет. Вот бытовые или вещи, скажем так, своих собственных пристрастий, не согласовывал никогда. Но когда пошла серьезная каша, когда уже стал разваливаться и трещать Союз, и когда стало понятно, что нужно мобилизовывать всех и все, тогда конечно наши отношения стали, скажем так, теплее и ближе.

Д. ГОРДОН: Вы снимали в Вильнюсе, Нагорном Карабахе, Приднестровье, участвовали во многих локальных конфликтах, вооруженных конфликтах, зачем это вам было нужно, это мужское такое для того, чтобы понять что-то?

НЕВЗОРОВ: Ну тогда, это вот я сейчас могу с умным видом говорить, что я постигал жизнь, изучал, тогда я повиновался только азарту, чувству конъюнктуры, любовью к войне, потому что эта штука наркотизирующая конечно. И тот, кто побывал на одной войне, поедет на вторую, на третью, на четвертую, на пятую, я вас уверяю. Не случайно у нас было целое поколение в России этих диких серых гусей, как они сами себя называли, русских наемников, которые прошли все от Хорватии до Абхазии, до Литвы, до Приднестровья и т.д. Это страшный наркотик. Почти всех их поубивали. Но великолепные ребята все. И плюс к этому войны были еще достаточно доходным делом.

Д. ГОРДОН: В плане?

НЕВЗОРОВ: Финансовом.

Д. ГОРДОН: Вы были дважды ранены, да? И один раз контужены во время этих локальных конфликтов.

НЕВЗОРОВ: Всякое было.

Д. ГОРДОН: Трижды становились добровольным заложником.

НЕВЗОРОВ: Да, я делал эти глупости до тех пор, пока у меня еще сохранялись иллюзии в отношении общества, в котором я живу.

Д. ГОРДОН: Вы верили в справедливость?

НЕВЗОРОВ: Нет, я полагал, что от моего участия может что-то существенно измениться. Ну и к тому же, когда видишь такое количество робких людей, которые не решаются сесть в машину к террористу с бомбой, или не решаются передать себя в заложники взбунтовавшимся зэкам, ты прекрасно понимаешь, что ты же не зря читал эти все книжки,не зря ты все детство воспитывался под влиянием таких персонажей как царь Леонид Спартанский, например, все персонажи Плутарха.

Д. ГОРДОН: В 1991 году вы поддержали путч.

НЕВЗОРОВ: Не то слово – поддержал. Не то слово. Я был одним из организаторов.

Д. ГОРДОН: Остановимся подробнее. Что значит «один из организаторов»?

НЕВЗОРОВ: Ну, там нас много было, потому что, честно говоря, идеологическую поддержку ГКЧП искал очень честно, очень тщательно, очень скрупулезно и практически вся тогдашняя патриотическая, не умею употреблять слово «элита», но вы поняли, о чем я говорю?

Д. ГОРДОН: Конечно.

НЕВЗОРОВ: Это редактора крупных газет…

Д. ГОРДОН: «Советская Россия»…

НЕВЗОРОВ: Наши, которые наши, это генеральные директора крупных телекомпаний – они все были в этом деле.

Д. ГОРДОН: Вы задолго до 19 августа знали о том, что путч планируется?

НЕВЗОРОВ: Конечно. И очень ждал.

Д. ГОРДОН: Михаил Сергеевич был в курсе, на ваш взгляд, об этом?

НЕВЗОРОВ: Не знаю.

Д. ГОРДОН: Когда путч провалился, вы сожалели?

НЕВЗОРОВ: Конечно. Это было для меня огромным личным горем. Потому что это было и мое поражение тоже.

Д. ГОРДОН: В 1993 году вы поддержали защитников Белого дома, которые расстреливали из танков. Поражение защитников Белого дома тоже было вашим личным горем?

НЕВЗОРОВ: Ну, вы знаете, тогда это для меня было еще веселее, потому что я к этому времени меня уже схватили где-то, потому что я же вел к Москве эти остатки рижского ОМОНа и чеченцев.

Д. ГОРДОН: Вы вели?

НЕВЗОРОВ: Конечно. И под Зеленоградом нашу колонну остановили. И после как бы непродолжительных, но энергичных действий, в кутузке оказался я. И провел в камере достаточно долгое время. По масштабам событий, скажем так. Потом оказалось, что меня арестовали раньше, чем я успел что-то натворить.

Д. ГОРДОН: Вы сняли о первой чеченской войне два фильма: «Ад», документальный, и «Чистилище», художественный. Что это за война была – первая чеченская, кому она была нужна, и была ли она вообще нужна?

НЕВЗОРОВ: Она была нужна. Она, безусловно, была нужна. Она была нужна для того, чтобы Чечня научилась уважать Россию, а Россия научилась бы уважать Чечню. Для того, чтобы Россия могла бы убедиться в том, до какой степени офигительные солдаты чеченцы, до какой степени это неукротимый и храбрый народ, и чтобы Чечня могла понять, что Россия как империя необычайно тяжела, грузна и неотвратима, как некая и военная, и разрушающая, и идеологическая сила. Дело в том, что чеченцы настолько сложны и храбры, что какое-то уважение у них может вызывать только сила.

Д. ГОРДОН: России нужна Чечня?

НЕВЗОРОВ: Вот тут я вам ничего сказать не могу. Не знаю. Потому что меня вопросы политики и геополитики давно перестали волновать.

Д. ГОРДОН: А Чечне нужна Россия?

НЕВЗОРОВ: Ну, это тот же самый вопрос, это те же, как говорится, яйца, только вид сбоку. Я не знаю, известно ли у вас на Украине такое выражение, но в России оно необыкновенно популярно. Ну, давайте, чтобы сохранить эфирное приличие, скажем не яйца, а тестикулы.

Д. ГОРДОН: Вы насмотрелись много в Чечне жестокости?

НЕВЗОРОВ: Да я не называю это жестокостью. Для меня если это немного контрастирует с розовой квартирной жизнью, это еще не жестокость. Потому что это всего-навсего те естественные способы поведения человека, которые мы камуфлируем некими словами, понятиями, но вообще – это типично для приматов. Мы очень безумно конфликтный вид, безумно агрессивный вид. Ни один больше вид животных не совершил такого количества внутривидовых убийств. В том числе совершенно бессмысленных, как приматы. Из 24 миллиардов людей, которые жили на этой земле, 14 было убито. Это по очень таким интересным и очень точным, с моей точки зрения, подсчетам английского математика Грэма Таттерсолла. То есть это тоже не мои фантазии.

Д. ГОРДОН: Вы для себя ответили на вопрос – кому была нужна чеченская война?

НЕВЗОРОВ: А я не отвечал.

Д. ГОРДОН: Вы не задавали себе этот вопрос?

НЕВЗОРОВ: Меня это совершенно не интересовало. Это была моя война, это был мой рубеж, мой этап, очень важное событие в моей жизни. Благодаря которому я наконец понял очень многие вещи и от многих людей избавился.

Д. ГОРДОН: Ленинград вы любили?

НЕВЗОРОВ: Да вы понимаете, я как-то всегда пытаюсь понять, какое слово вкладывается в слово «любовь». Даже издатели журналов ХХХ, они тоже считают, что это журнал про любовь. Если это эта любовь, то поверьте, меня на весь Ленинград бы не хватило. Если имеется ввиду какая-то возвышенно-отвлеченная… Какой Ленинград? Картиночный, с мостиками, со шпильчиками? Ленинград очень трудно любить, потому что это, конечно, декорация. Это город, мало приспособленный для жизни. Это город, который был сделан как декорация некой европейской реальности. А как вы знаете, ни один нормальный человек никогда не красит оборотную сторону декорации.

Д. ГОРДОН: Хорошо сказано.

НЕВЗОРОВ: И вот эта непокрашенность оборотной стороны, грязная, прогнившая, источенная этими жуткими червоточинами, ходами коммуналок, с рыжими, страшными, ржавыми трубами и просевшими подмытыми фундаментами – это же все правда. Любить это очень сложно. Это можно жалеть, этому можно сострадать. Можно быть привязанным к этому. Но любить – нет.

Д. ГОРДОН: Санкт-Петербург лучше Ленинграда?

НЕВЗОРОВ: Так а я не вижу никакой разницы. Это просто, всего-навсего чуть-чуть отполированный Ленинград. Чуть-чуть, скажем так, да я не могу сказать, что это умытый Ленинград. Ленинград не был никогда грязным фасадно, внешне грязным городом. Это я честно говоря, не вижу вообще никакого смысла в изменении названия.

Д. ГОРДОН: У вас были непростые отношения с первым всенародно избранным мэром Санкт-Петербурга, Ленинграда Собчаком. Что это был за человек?

НЕВЗОРОВ: Потрясающий человек. Как я теперь понимаю, он был фанфарон, врун, дебошир.

Д. ГОРДОН: Дебошир?

НЕВЗОРОВ: Дебошир, конечно. И в политическом, и в таком смысле этого слова тоже, но это был очень широкий, храбрый и благородный человек.

Д. ГОРДОН: Его смерть для вас загадка или вы знаете, как это случилось?

НЕВЗОРОВ: Нет, вот на тот период я несколько выпал из своего всезнайства, и я плохо знаю обстоятельства смерти. Я просто знаю, что он вел себя в отношении меня, конечно, удивительно, во время нашей с ним войны, потому что теперь уже, хорошо зная рычаги, которыми он располагал, я прекрасно понимаю, что ему достаточно было моргнуть, и проблемы «Невзоров» никогда бы не существовало. Но он честно вел эту войну, вставая постоянно в полный рост и подставляя себя под мои плевки.

Д. ГОРДОН: А плевали сильно?

НЕВЗОРОВ: Ой, ужасно. Я же очень азартный человек. Насчет подраться – это…

Д. ГОРДОН: Только дай.

НЕВЗОРОВ: Да. И еще, к сожалению, очень упертый и иду в любой конфронтации до конца. И теперь, я понимаю, до какой степени он был молодцом.

Д. ГОРДОН: Как человек, знающий Собчака, как телевизионщик, вы наблюдаете за телевизионной и прочей карьерой его дочки Ксении?

НЕВЗОРОВ: Она уже кончила школу, что ли?

Д. ГОРДОН: Да. С успехом.

НЕВЗОРОВ: Серьезно? Ну, может быть, кстати, уже лет-то прилично. Ничего не слышал, вообще.

Д. ГОРДОН: Вас долгое время связывали очень близкие отношения с Борисом Абрамовичем Березовским. Пять лет вы были его советником.

НЕВЗОРОВ: Угу.

Д. ГОРДОН: Что вы можете сказать о Березовском?

НЕВЗОРОВ: О Березовском… Березовских много: Березовский-политик, Березовский-интеллектуал, Березовский-жадина, Березовский-прохвост, Березовский-умница. Вот много есть Березовских, и все это один и тот же Борис Абрамович. Конечно, он слишком интеллектуален был изначально для того, чтобы вообще в России заниматься политикой. Интеллектуализм и политика в России вообще вещи совершенно несовместимые. Я не говорю про то, что, например, какие-то правительственные учреждения, ты приходишь и понимаешь, что ты оказался в таком волшебном заповеднике жлобов – нет. Я не хочу этого сказать. Но вы меня можете так понять. А я не смогу вам ничего возразить. И вот, Борис Абрамович с его утонченностью и с его интеллектуальными стратагемами и конструкциями был абсолютно идиотичен. Не просто нелеп на фоне тогдашней российской политики, а абсолютно идиотичен. Сейчас уже давно мы с ним не общаемся, но сейчас, насколько я понимаю, у него ПГМчик начался.

Д. ГОРДОН: Что такое «пгмчик»?

НЕВЗОРОВ: Православие головного мозга. И, к сожалению, когда это начинается у кого-то, то я прекращаю общение.

Д. ГОРДОН: Сегодня все руководство России из вашего города, многих вы наверняка, хорошо знаете. Что вы думаете о правящем тандеме сегодня? Модное слово – тандем.

НЕВЗОРОВ: Да вы знаете, ничего, во-первых, не думаю. Путина я чрезвычайно уважаю, прежде всего, как разведчика. Второго парня совершенно не знаю. Но сейчас они мне оба не нравятся, потому что очень распустили попов.

Д. ГОРДОН: Четыре созыва подряд вы были депутатом Государственной думы России. Немало, однако.

НЕВЗОРОВ: Да, и тоже вошел в книгу рекордов Гиннеса, потому что присутствовал, по-моему, непосредственно я всего на 4 заседаниях.

Д. ГОРДОН: Неплохо. Это не для вас занятие, явно.

НЕВЗОРОВ: Как выяснилось, совершенно не для меня, правда, мне потребовалось четыре раза пробовать, чтобы выяснить, что оно не для меня. Но как только запретили депутатам мигалки, смысл парламентаризма в России на этом был закончен. Ведь настоящий парламентаризм расстрелял не Ельцин из танков, а тот, я не помню кто был премьером, который подписал запрещение мигалок. Никакого смысла и никакой содержательной части в парламентаризме вообще не осталось.

Д. ГОРДОН: Политикой вы не занимаетесь сегодня совсем.

НЕВЗОРОВ: Нет, она меня совершенно не интересует.

Д. ГОРДОН: И не интересовала, судя по всему, раз только мигалки прельщали, да?

НЕВЗОРОВ: Да, конечно.

Д. ГОРДОН: Развал Советского Союза стал вашей трагедией? Вы жалеете о том, что Союз развалился?

НЕВЗОРОВ: Понимаете, для того, чтобы сожалеть, надо как-то более воспринимать все всерьез, нежели я воспринимаю все сегодня. Когда-то я, благодаря удивительным событиям в моей жизни, оказался учеником Льва Гумилева и определенное понимание и знание истории, в том числе, очень неплохое, у меня есть. И теперь зная и видя все развалы, крушение империи, понимание необходимости этих крушений, понимание того, сколько судеб погибает вместе с империями, и сколько возможно взлетов на этих же развалинах, вы знаете, я уже ни о чем не сожалению, к тому же нельзя сказать, что меня это как-то задевает лично. Россия поразительно умеет даже своим самым верным детям мстить, пакостить, не платить долгов, зажиливать причитающиеся награды, в том числе и выписанные на передовой в Грозном генералом Рохлиным,

Д. ГОРДОН: В том числе и вам?

НЕВЗОРОВ: Конечно. Который на передовой выписал мне орден мужества, и который потом зажилили, и вот вы знаете, это все в совокупности, это видение того, с какой радостью Россия пожирает своих детей, причем не потому что она голодна, а потому что эти дети оказались в данную минуту рядом, а у нее случайно двигаются челюсти. Это меня, в общем, избавило от каких бы то ни было иллюзий и от какого бы то ни было патриотизма в сегодняшнем смысле этого слова. Потому что патриотизм сегодня – это безопасное и модное хобби, в России, по крайней мере. Когда это было опасно и не модно, я что-то не помню ни одного из этих сегодняшних патриотов, не помню ни в окопах Приднестровья, не помню ни одного из них в осажденном Белом доме в 1993 году, не помню ни одного из них в 1991 в дни ГКЧП. Вообще не помню.

Д. ГОРДОН: И хороший, банальный вопрос: Вы Россию любите?

НЕВЗОРОВ: С учетом всех характеристик, которые я дал до этого, ответьте, пожалуйста, на этот вопрос себе сами.

Д. ГОРДОН: Нынешняя Россия имеет перспективы, на ваш взгляд? С ее укладом политическим, со всем, что происходит?

НЕВЗОРОВ: Да, конечно. Как только будет преодолено это упущенное время, я имею в виду 700 лет задержки интеллектуального развития, у нас все будет в порядке.

Д. ГОРДОН: Вы видите сегодня российское будущее, ближайшее? Или оно тоскливо, на ваш взгляд?

НЕВЗОРОВ: Оно тоскливо. Оно точно также неопределенно, хаотично, порвано на клочки Кремлем и анти-Кремлем. Оно нелепо, грязновато, оно наполнено очень хорошими людьми, в т.ч. и в Кремле. И никакой особой, скажем так, качественной перемены, я не жду, да я подозреваю, что никто не ждет.

Д. ГОРДОН: От людей переходим к лошадям.

НЕВЗОРОВ: А вы уверены, что вы сможете поддерживать разговор на эту тему?

Д. ГОРДОН: О лошадях? Нет, я уверен, что я вас буду слушать.

НЕВЗОРОВ: Хорошо.

Д. ГОРДОН: Я знаю, что вы обожаете лошадей, не только обожаете, но и являетесь крупным знатоком в этой сфере.

НЕВЗОРОВ: Я не могу сказать, что слово «обожаю» здесь годится. Для меня это, прежде всего, объект исследования, и, прежде всего, изумительный рассказчик.

Д. ГОРДОН: Лошадь?

НЕВЗОРОВ: Конечно. Рассказчик о человеке. Потому что когда мы начинаем интересоваться взаимоотношениями лошади и человека, мы видим, что это взаимоотношения омерзительные. Взаимоотношения омерзительные на протяжении многих тысяч лет, когда все было основано в этих отношениях на страхе и боли только. Потому что лошади засовывается в рот железный инструментарий, с помощью которого воздействуют на шесть или пять из 12 черепных нервов, за счет близости мозга, за счет того, что воздействие приходится на скажем так, наиболее чувствительные ветви и лицевого, и тригоминального, и прочих нервов, это создает эффект нейрокраниального шока, и это лошадь как бы слушается. С этим создана масса всяких легенд о якобы лошадях, которые выносили каких-то командиров с поля боя, большего бреда…

Д. ГОРДОН: Не выносили?

НЕВЗОРОВ: Да нет, просто лошадь бежала оттуда, где ей страшно. Если какой-то командир к ней в этот момент прицепился, то это были его личные трудности и то, чем он прицепился, тоже. На самом деле никакую. Лошадь рассматривает человека, как вы бы рассматривали огромного взбесившегося муравья, она не считает его существом разумным, и человек ей всеми способами это доказывает. И вот, лошадь, она действительно, она очень интересный предмет изучения. Я не могу сказать, что тут есть какие-то розовые слюни или то, что называется обожание. Если бы вы увидели меня с электроножовкой…

Д. ГОРДОН: Для чего?

НЕВЗОРОВ: Ну мне же периодически доставляют материал из голов, и мозг-то надо извлекать для последующего исследования. Я же занимаюсь сравнительной нейроанатомией, я обязан подготовливать себе препараты сам, потому что препараты лошадиного мозга мне никто не сделает, я их должен делать от начала и до конца сам.

Д. ГОРДОН: Для чего они вам?

НЕВЗОРОВ: Ну они для исследования. Если вас интересует, и гипокомпальных областей, и областей субмаргинальной извилины, и областей того, что у людей называется зоной Брока, а у лошадей это, хотя это тоже зона Брока, как и у обезьян, и у всех крупных млекопитающих, это верхняя треть нижней лобной извилины, затем различные подкорковые структуры и т.д… Вам не скучно это слушать?

Д. ГОРДОН: Не скучно, нет. Я себе выписал. Вы написали книгу «Лошадиная энциклопедия», сняли фильмы «Лошадиная энциклопедия», «Лошадь распятая и воскресшая» и «Манежное лошадиное чтение». Вы же были каскадером, да? В свое время? И занимались трюками с лошадьми. Опасно было?

НЕВЗОРОВ: Да нет, ничего там на самом деле опасного. 14 переломов в результате. И все.

Д. ГОРДОН: Ерунда. Ваши слова: «Всю жизнь я хотел заниматься только лошадьми. Я и телевидением занимался только ради лошадей».

НЕВЗОРОВ: Да, справедливые слова, вероятно. Хотя теперь я понимаю, что во многом я интересом к человеку обязан лошади. Потому что, исследуя этот конфликт, и пытаясь понять, а кто же виноват в этой мерзости, то ли это лошадь, на самом деле, настолько примитивное создание, которое обречено быть либо колбасой, либо чем-то подпопным, а человек это нечто высшее и имеющее право жрать все и развлекаться со всем, что он видит. И начал исследовать эти отношения и неплохо зная нейроанатомию и нейрофизиологию лошади, неплохо зная ее анатомию и все, что вообще с ней связано, могу с уверенностью говорить, что у нее такой же, типовой для всех высших млекопитающих, крупных млекопитающих животных, мозг. Не имеющий принципиального отличия с мозгом человека или другого крупного млекопитающего животного. Ну есть некоторые отличия, в основном это касается геометрирования, расположения продолговатого мозга и расположения ствола. Но по сути дела, он типовой, как у всех млекопитающих.

Д. ГОРДОН: Лошади лучше людей?

НЕВЗОРОВ: Да нет.

Д. ГОРДОН: Лошади чему-то вас научили?

НЕВЗОРОВ: Во-первых, интересу к человеку, во-вторых – умению учиться и массе очень полезных качеств в межвидовом общении.

Д. ГОРДОН: Вы сказали: «Я научил лошадь читать и писать». Что вы имели в виду?

НЕВЗОРОВ: Лошадь не может, конечно, ни читать, ни писать. Но ее мозг абсолютно способен к этому. Ни эволюционно, ни анатомически, она к этому не приспособлена. Но потенциал мозга такой же, как и любого крупного млекопитающего. Ведь мы с вами, я имею в виду т.н. приматов, тоже на протяжении, по крайней мере, тех двух миллионов лет, когда мы перешли рубикон Валуа, т.е. когда наш мозг превысил массу в 800 кубических сантиметров, мы тоже были животными, абсолютно животными.

Д. ГОРДОН: Ими и остались многие.

НЕВЗОРОВ: Нет, я имею в виду животными по стилистике поведения, по отсутствию мышления, поскольку мышление это искусственный…

Д. ГОРДОН: И я это имею в виду.

НЕВЗОРОВ: Нет, нет. Вы сейчас как бы так это все весело обобщаете, на самом деле, мышление – это достаточно искусственный процесс, не врожденный, а создающийся под влиянием массы факторов. И вот мы не можем научить лошадь читать и писать, мы можем научить этому ее мозг и создать некие условия, при которых мы сможем тестировать возможности ее мозга, вот это будет корректно, наверное. И поверьте, я очень много усилий потратил в последний год особенно для вычисления различных подсказок, которые могут идти от меня, для вычисления различных ситуаций, которые облегчают ей, и в результате я сейчас остаюсь при мнении, что да – где-то процентов 26-28 это подсказочные моменты, но остальные проценты достаточно чистые.

Д. ГОРДОН: Сегодня целый ряд богатых людей, которые увлекаются лошадьми, предпочитают иметь собственные конюшни. У вас есть собственная конюшня?

НЕВЗОРОВ: У меня всю жизнь есть конюшня. Но все, кто сегодня занимается лошадьми, это, поверьте, люди, которые вообще не понимают, что они делают. Люди, которые смертельно рискуют и собой, и лошадью, и своими детьми, когда подпускают детей к лошадям. Потому что дети и лошади совершенно несовместимы. Я имею в виду дети и здоровые лошади, или спортивные пораженные частым нейрокраниальным шоком, с больной спиной, с больным опорно-двигательным аппаратом. Это одно. Но здоровая лошадь – это совершенно другое, и она смертельно опасна для ребенка, к тому же, как вы знаете, школа моя все равно ведет статистику по всем смертельным, инвалидизирующим и другим трагическим случаям.

Д. ГОРДОН: Сколько у вас лошадей в конюшне?

НЕВЗОРОВ: В данный момент – четыре.

Д. ГОРДОН: Я знаю, что вы протестуете против конного спорта как против явления.

НЕВЗОРОВ: Я не протестую. Надо сказать, что я не протестую, потому что я прекрасно понимаю, что конным спортом может заниматься либо человек умственно неполноценный, либо человек, который не понимает, что он делает. Поскольку 99% относится ко второй категории, они всерьез убеждены, что они заняты прекрасным спортом, хорошим делом, контактом с животными, и вообще чем-то таким очень зеленым. Их в этом убеждает вот эта кошмарная шушера, навозные девочки, которые владеют ситуациями на конюшнях, и для которых эксплуатация лошади, это доход, прежде всего. Но я не контактирую с лошадниками, не интересуюсь, для меня это такие существа загадочные, совершенно запредельные и неинтересные.

Д. ГОРДОН: Вы однажды сказали: «Я за диктатуру лошадей и собак».

НЕВЗОРОВ: Ну, это вырвано сильно из контекста, что за вами до этого в беседе не водилось. Это было полушуткой, конечно же.

Д. ГОРДОН: Вы совершенно не едите мясо.

НЕВЗОРОВ: И гайки тоже.

Д. ГОРДОН: Почему мясо не едите?

НЕВЗОРОВ: Потому же, почему и гайки: это несъедобно.

Д. ГОРДОН: По утрам, я знаю, много лет подряд, вы едите яичницу с помидорами.

НЕВЗОРОВ: Вот, одну яичницу из одного яйца. Хотя теща, видя это, каждый раз мне напоминает, что яйца – это продукт парный. Ну а я просто как-то вообще не ищу развлечения в еде и не ищу удовольствия в еде. А что касается мяса, то как физиолог я просто… плюс к этому у меня нет в числе ближайших планов желудочной онкологии, еще и по этому тоже.

Д. ГОРДОН: А это кратчайший путь?

НЕВЗОРОВ: Если такая задача есть, то мясо это прекрасный проводник прямо туда.

Д. ГОРДОН: Вы не ходите в рестораны совершенно?

НЕВЗОРОВ: Нет, хожу.

Д. ГОРДОН: Уже ходите? Я знаю, одно время не ходили.

НЕВЗОРОВ: Нет, ну я хожу не вечером, когда там все гудят, пляшут, пьют, танцуют и бьют друг об друга бутылки с шампанским. Я вожу ребенка по воскресеньям в ресторан на всякие мастер-классы по приготовлению пирожков, сейчас в Питере это страшно модно. Собирают много всяких детишек, и они скалками, в больших колпаках, страшно счастливые по этому поводу, делают всякие пирожки с капустой.

Д. ГОРДОН: Это правда, что вы никогда не празднуете дней рождения?

НЕВЗОРОВ: Я вообще чужд всяких праздников.

Д. ГОРДОН: Почему?

НЕВЗОРОВ: Да даже сам не знаю. Я вообще такой трезвый очень.

Д. ГОРДОН: Затворник.

НЕВЗОРОВ: Да вы знаете, человека моей профессии трудно назвать затворником, но когда у меня есть возможность затворяться, я конечно, затворяюсь.

Д. ГОРДОН: Жена Лидия – ваша соратница? Вы вместе работаете?

НЕВЗОРОВ: Да, мы вместе работаем. Она изумительного ума. Правда, это большинство женщин, я просто здесь хочу сказать, как нейроанатом я не воспринимаю всерьез разговоры об особой женской психологии. Или о неких особых женских качествах. Я просто неоднократно мозг женщины и мозг мужчины был передо мной на секционном столе, я вам могу сказать, что они прикидываются, они совершенно полноценные люди. Они изобрели для себя ряд игр, которые пытаются играть, и они претендуют на некую исключительность. На самом деле ни один самый выдающийся нейроанатом или нейрофизиолог, если взять два мозга, положить, отвернуть его к стене, перемешать и сказать: определи, какой из них женский, а какой мужской. Ну может быть в четвертом слое коры, ну может быть там плотность нейронов будет иной, но она и у мужчин может разниться.

Д. ГОРДОН: Какая у вас разница в возрасте с женой?

НЕВЗОРОВ: Разница у нас большая. Она очень молоденькая.

Д. ГОРДОН: Это хорошо?

НЕВЗОРОВ: Это нормально.

Д. ГОРДОН: С дочерью Полиной от первого брака вы не общаетесь?

НЕВЗОРОВ: Опять зона отчуждения.

Д. ГОРДОН: Дочь ваша замужем за актером Сергеем Горобченко, который сыграл в «Бумере». Вы и с ним не общаетесь?

НЕВЗОРОВ: У меня он не снимался. Нет, там тоже, насколько я понимаю, ПГМчик.

Д. ГОРДОН: У него или у нее?

НЕВЗОРОВ: Я не разбирался. Я как только вижу вот это все, сразу бросаюсь бежать, потому что тяжело мне это все.

Д. ГОРДОН: Вы где-то признавались, что вам нравятся крупные блондинки колхозного типа.

НЕВЗОРОВ: Ну, я подозреваю, что это было до женитьбы, следовательно, больше чем 20 лет назад. Я это все уже забыл.

Д. ГОРДОН: Все пройденный этап.

НЕВЗОРОВ: Давным-давно. Вы посмотрите на меня вообще. Старый человек.

Д. ГОРДОН: У вас был нашумевший роман с актрисой Александрой Яковлевой, которая впоследствии об этом написала. Вы читали ее откровения?

НЕВЗОРОВ: Нет, конечно. Я вообще очень разборчив в части литературы, которая может попасть ко мне в руки.

Д. ГОРДОН: Вы сами когда-нибудь допускали мысль о том, что когда-нибудь придется описать всю свою непростую, но очень интересную жизнь?

НЕВЗОРОВ: Нет, не допускал. И с учетом количества тайн, которые мне приходится до сих пор в себе хранить…

Д. ГОРДОН: Много тайн?

НЕВЗОРОВ: Да, я жил в ту эпоху и участвовал в тех событиях, когда да, действительно, какие-то тайны девальвируются и могут быть предъявлены и оглашены, и могут даже позабавить публику. Но я подозреваю, что основной массив так и останется.

Д. ГОРДОН: Вы были послушником в монастыре и пели партию баса в церковном хоре?

НЕВЗОРОВ: Да, действительно, это было. Тут надо понимать, что касается послушания в монастыре, то это был такой юношеский максимализм протестный, не имеющий под собой никакой веры, естественно, во все это.

Д. ГОРДОН: Не имеющий?

НЕВЗОРОВ: Естественно да. Но вы же не сказали: «в каком монастыре?»

Д. ГОРДОН: В каком монастыре?

НЕВЗОРОВ: В женском. Тогда, я подозреваю, всем сразу, даже операторы у вас захихикали радостно и понимающе… Но со скандалом я оттуда был удален, через некоторое время, которого мне хватило. Будем называть вещи своими именами. А затем была уже совсем другая… да, был певчим. Потому что хорошее сольфеджио, хороший город, тогда очень много платили, и это был на самом деле второй баритон…

Д. ГОРДОН: Временами переходящий в бас.

НЕВЗОРОВ: Нет, до настоящий басов, до контр-фа мне было далеко. Ну и плюс это же было дико увлекательно, потому что у нас не было никаких ПГМнутых в хоре. Это был сброд таких хулиганов, богохульников, разбойников, не было ни одного песнопения, куда бы мы не вставляли какие-нибудь веселые безобразные словечки. А потом был другой контакт с церковью, потому что пришли 90-е годы, и моим опытом решили воспользоваться, тогда я как бы курировал тех иерархов, которые могли бы влиять на исход референдума, которые могли влиять на победу ГКЧП, которые могли вообще на что-то влиять, а поскольку церковь была на тот момент…

Д. ГОРДОН: Модной.

НЕВЗОРОВ: Дело не в этом. Там была АВушка очень хорошо выстроена (АВ – агентурная вертикаль) и мне очень пришлось как бы близко и уже в совершенно другом качестве сойтись со многими митрополитами, епископами и архиепископами. На тот момент не все, но большинство – это были великолепные люди, которые играли очень сложную и чуждую для себя роль.

Д. ГОРДОН: Все работали с КГБ?

НЕВЗОРОВ: Да я не могу за всех сказать. Даже из тех, кого я знаю, не все работали, потому что некоторые начинали гулять сами по себе. Ведь очень большие деньги, большие возможности, определенная власть, но большинство все-таки сохраняло верность присяге. И они работали. Они работали так, как бы они работали, не знаю, в немецком тылу. Работали мужественно и очень артистично. За счет этого мне много просто стало известно о церкви.

Д. ГОРДОН: Большие артисты.

НЕВЗОРОВ: И даже вот среди тех иеромонахов, даже иеросхимонахов, и митрополитов, и архиепископов были гениальные актеры. Это сейчас для того, чтобы стать епископом, надо обладать другими немножко качествами.

Д. ГОРДОН: Тогда нет, да?

НЕВЗОРОВ: Нет, тогда в общем эта начинала взрастать погань, но тогда эту погань еще можно было прессовать.

Д. ГОРДОН: Сейчас уже все, да?

НЕВЗОРОВ: Нет, а сейчас уже чекистов не осталось. Тогда были либо чекисты, либо *запикано*.

Д. ГОРДОН: А сейчас, в основном, вторые?

НЕВЗОРОВ: Это ваше мнение.

Д. ГОРДОН: Вы говорите: «я избегаю общения с верующими людьми, потому что любая вера кажется мне полным абсурдом.

НЕВЗОРОВ: Ну это немножко литературизировано, вообще-то. Вообще я никогда в средствах массовой информации своего искреннего и четкого представления о вере не рассказываю, потому что просто боюсь, что это будет обидно. И уж извините, я здесь соблюду свою традицию, но…

Д. ГОРДОН: То есть мы не узнаем, верующий вы или нет?

НЕВЗОРОВ: Как вам сказать? Вот был один замечательный человек, у него было прозвище Бульдог Дарвина, естественно, я говорю о Хаксли. И Хаксли прославился меткостью своих изречений, в частности он говорил, что «я настолько скептик, что не исключаю возможности чего бы то ни было». И точно также я не исключаю возможности чего бы то ни было. Более того, я вижу, что очень многие люди, опыт которых для меня важен, и существование которых для меня, в общем, бесценно, я имею в виду и того же самого Энштейна, и Уайлдера Грейвса Пенфилда, и множество анатомов русских и итальянских, что это были люди не отрицавшие до конца идеи бога. Но их бог, если это некая предначальная разумная составляющая вселенной, которая и породила эту серию больших взрывов и расширений, то в любом случае, этот бог не имеет ничего общего с тем существом, которое через толпу бородатых жуликов высасывает у старушек пенсии и джипы у впечатлительных бизнесменов. Но, несмотря на то, что у меня есть такое мнение, о том, что «не исключено», мне все-таки больше нравится позиция Лапласа. Помните, да, эту блестящую историю, когда величайший астроном, который до сих пор считается непревзойденным во многих теоретических вопросах даже современной астрономии, был прославлен настолько, что к нему приехал Наполеон, и Наполеон 4 часа знакомился с концепцией Лапласа. 4 часа. Для неусидчивого, вертлявого и не любящего всякие умствования человека это было очень много. И вот, когда он ознакомился, и даже что-то понял, как позже пишет Лаплас в своих дневниках, Наполеон сказал: «Да, говорит, но я совершенно не вижу, где в этой концепции место у бога?» Лаплас говорит: «А и не надо, все сходится и так». И вот это «все сходится и так», сейчас, в XXI веке, как вам известно, повторил Стивен Хокинг в своих трудах по астрофизике.

Д. ГОРДОН: Сегодня быть атеистом крайне немодно, атеистов практически нет, все верующие, причем некоторые, истово. Я записал для себя ваше высказывание, оно мне показалось крайне интересным: «Атеист – это человек, который воспринимает все эти бредни всерьез, а я эти бредни всерьез воспринимать не могу. Ни про выяснение группы крови Микки-Мауса, ни про Иисуса Иосифовича Христа. Мне это все безразлично. Я говорю в данном случае про организацию: жадную, охамевшую, пытающую убедить меня в том, что она представляет здесь интересы какого-то сверхъестественного существа, и поэтому ее надо освобождать от налогов, отдавать ей антиквариат и недвижимость. На самом деле, эти нестриженые, потешные, комические, костюмированные, жирные, похотливые дядьки не вызывают у меня совершенно никакого уважения».

НЕВЗОРОВ: Ни малейшего уважения. В данном случае не цитата вырвана из контекста, а абсолютно точна. Хорошо зная русскую церковь, я вероятно, имею право на свое мнение о ней, хотя в свое время я не сделал там карьеры, потому что в свое время у меня был еще и период семинарии, и период, скажем так, сложных взаимоотношений с, это как раз был хор семинарии уже, но я не очень подходил по ориентации.

Д. ГОРДОН: То есть это там уже все начиналось?

НЕВЗОРОВ: Тогда это уже все начиналось везде. Я не буду рассказывать отвратительную скандальную историю, которая все это сопровождала.

Д. ГОРДОН: Может быть, все-таки расскажете?

НЕВЗОРОВ: Да все-таки не буду. Давайте подождем лет 20. Ну, в общем, я пострадал из-за традиционной ориентации.

Д. ГОРДОН: Вот, вы все это видели изнутри. Сегодня некоторые священники с болью говорят мне, что в церкви 80% гомосексуалистов. Вы согласны с этим?

НЕВЗОРОВ: Поразительные ребята, где они нашли 20% других?

Д. ГОРДОН: Даже так?

НЕВЗОРОВ: На самом деле, я ведь не веду статистику, и меня это очень мало беспокоит. Если они будут заниматься своими молитвенными мероприятиями, бить в бубны, приседать, бить в барабаны, что-то есть, потому что они все время что-то едят, то публично, то тайно. Мне сложно говорить вообще какие они. Я был в свое время даже свидетелем минета в алтаре. Невольным свидетелем. Но я как певчий, естественно, бегал курить. А когда мороз, на улицу идти совершенно не хочется, а единственное место, где можно курить – это алтарь. Почему? Там есть вытяжные шкафы. Кадила, чтобы они попусту не дымили вешаются, там в стеночках такие ниши, из которых прямо труба на улицу. И вот если полувлезть в этот вытяжной шкаф, чтобы не воняло табаком, то там можно курить. Это все за такой занавесочкой. И вот я там, курю себе свой «Беломорканал», и слышу предельно странные звуки, которых не должно было бы быть. И выглянув из-за занавесочки, даже, в общем, меня – стойкого и циничного, но даже меня как-то это немножко удивило. Теперь я не придаю этому значения, потому что это нормальное и вероятное будничное было событие. Но я действительно видел эту жизнь изнутри. И я вижу, что пьянство, блуд, похоть, обжорство, педофилия, педерастия, не надо думать, что эти качества присущи только православному духовенству, отнюдь. Это не так. Это есть везде, где есть люди. Но когда мы сталкиваемся с духовенством, то мы видим, что самого главного чуда, чуда изменения человека, чуда преображения человека, которое они декларируют, с ними не происходит. Что любая близость к любым идеям, к любым таинствам ничего абсолютно не дает, и не гарантирует. Что если мы рассматриваем веру, как улучшатель человека, то извините, это не сработало. И мы видим, что этот эксперимент, в общем, провалился, потому что как я всегда говорю: Ребята, у нас до 1906 года, когда был принят эдикт о свободе вероисповедания, все в обязательном порядке были катехизированы, крещены, воцерковлены, причащены. Так что же? революцию 17 года делали 11-летние дети? Нет. Это делали те самые крещеные, воцерковленные, катехизированные, причащенные люди, которые на протяжении тысячи лет воспитывались в духе этого учения. И тем не менее, Они с большим удовольствием посбрасывали с колоколен этих попов и расстреливали их в алтаре. Значит, все эти манипуляции ни к чему не приводят. А как-то вот просто смириться с тем, что ну и плюс мы понимаем, что эта тысяча лет России, конечно, дорого обошлась. Ну, семьсот. И если мы вспомним с каким унижением национального достоинства она была насаждена, то становится понятно, почему она не прижилась. Она и не могла прижиться, потому что, во-первых, это все-таки мифология совершенно другой культуры. Я с огромной симпатией и уважением отношусь к любой культуре, в том числе и для меня как для анатома, и как для нейрофизиолога вообще не существует понятия национальность. Но культура евангельского мифа – это целиком и полностью иудейская культура, и евангельский миф невозможно понимать, не зная всех нюансов этой культуры. Нет на свете религиозного мифа, который был бы столь же интенсивно окрашен в национальные тона, как евангельский. Не случайно главный герой этого мифа Иисус – раввин, он раввин по профессии, к нему ученики обращаются в 11 местах Нового завета как «Равви, раввуни». Он имеет право учить и проповедовать в синагогах, что он делал в Кане Галилейской, в Капернауме, что он делал в Иерусалиме. И вот эту вот драматическую историю, которая целиком национальна, насильственно, огнем, кровью и унижением перенесли на эту славянскую почву. Она не прижилась. Ее очень долго и очень жестко насаждали, понимая, что она неплохой способ управления. В какую-то минуту это взорвалось, как вышедший из под контроля реактор, что доказывает то, что этого симбиоза культур все-таки не произошло, она не стала своей. И своей она не является и сейчас. Хотя, когда я вижу вот это вот увлечение, ну сейчас православие, при Путине и Медведеве, это что-то вроде тенниса при Ельцине. И уверяю вас, если завтра во главе России встанет буддист, то они все через пару недель уже побегут заказывать себе оранжевые сари, начнут примерять местечко для определенных знаков, будут косноязыко приветствовать друг друга словами «Ом Мани Падме Хум» и т.д. мы знаем, степень проституированности русской чиновнической братии и знаем, как они мастерски и блистательно умеют проституировать. Это конечно забудется как страшный сон.

Д. ГОРДОН: Сколько иностранных языков вы знаете?

НЕВЗОРОВ: Вы знаете, в результате один.

Д. ГОРДОН: Русский?

НЕВЗОРОВ: Нет, латынь. Латынь. Я очень хорошо знаю французский, и долго его знал, потому что мне приходилось жить во Франции, когда я учился лошадиным наукам. Но язык, который не употребляется, в котором ты не живешь, с которым ты не живешь, он умирает очень быстро. А латынь, поскольку это основной анатомический и научный язык, вот он как-то, как ни странно, он не умер, а наоборот, стал вторым родным.

Д. ГОРДОН: Мне показалось очень интересным то, что вы дружили с Натальей Петровной Бехтеревой и Львом Николаевичем Гумилевым. Две такие фигуры мощные.

НЕВЗОРОВ: Да вы знаете, мне очень везло как-то, мне, дурачку, очень везло на учителей. Потому что, когда меня спрашивают, кто меня учил военному делу, я называю Александра Лебедя, с которым мы очень дружили, Льва Рохлина. Когда мы говорим об истории, я вспоминаю своего учителя Льва Николаевича Гумилева и Наталью Петровну, которая очень со мной была сердита, но…

Д. ГОРДОН: Но она с характером женщина была.

НЕВЗОРОВ: О, не то слово! Даже я по сравнению с ней это маленький, кроткий, мокрый цыпленок. По сравнению с Натальей Петровной. Там не просто характер – такой характерище! Это такой вселенских масштабов характер. Но несмотря на то, что я конечно был сорванцом в ее понятиях, и вероятно, балбесом, тем не менее, относилась она ко мне с огромной нежностью, терпимостью. Но это она заставила меня учиться нейрофизиологии, она заставила меня учиться нейроанатомии, когда я захотел понять некоторые вещи. Она сказала, вот знаешь, лучше не знать ничего о предмете, чем что-нибудь знать из научно-популярных книжек. Не смей это читать, у меня какая-то книжка, с которой я пришел, была выхвачена из рук и передана домработнице с указанием отправить это в мусорное ведро. И она сказала: Если ты хочешь что-нибудь понимать, тебе нужно будет 3 года зубрить и резать, зубрить и резать, зубрить и резать. А через 3 года у тебя появится шанс, что ты, может быть, что-нибудь поймешь.

Д. ГОРДОН: Гумилев интересным человеком был?

НЕВЗОРОВ: Да вы знаете, я тогда не ценил совершенно. Тогда для меня это был просто такой вот друг, очень изувеченный инсультом старичок с вечно незаправленной рубашкой, который после вильнюсских «наших» позвонил в редакцию. «Я тоже наш», – сказал он, изуродованным инсультом голосом.

Д. ГОРДОН: Такой настрадавшийся человек.

НЕВЗОРОВ: И говорит, приходите, мы вас накормим варениками. Если бы он жил где-нибудь в другом месте, я может быть, и не пошел бы никогда в гости. Я абсолютно не интересовался, кто такой Гумилев.

Д. ГОРДОН: Кто его папа и мама.

НЕВЗОРОВ: Все это было от меня абсолютно далеко. И если бы он жил где-нибудь на Охте, или в районе Гражданки, я бы в жизни не пошел в гости. Но так получилось, что он жил через 3 дома от меня. И я начал по вечерам, поскольку у меня была абсолютно холостяцкая жизнь, к нему просто заходить ужинать. Просто столоваться. Они это все безобразие терпели, и даже любили. И Лев Николаевич через какое-то время начал со мной заниматься и начал дарить мне свои книжки с дарственными надписями, которые я как-то не задумываясь, куда-то их девал. Всего несколько лет назад я в холодном поту проснулся, побежал на тот чердак, куда я их отправлял, и обнаружил все, в общем, в целости. И он меня научил очень многим вещам, хотя конечно, теперь я понимаю, что он наверное увидел некий благодатный материал. Но я не придавал никакого значения тому, что это Гумилев. У меня первые подозрения о том, с кем я общаюсь, возникли когда мне сообщили, что мне нужно прийти на его похороны, что он умер. И я пришел в Александро-Невскую лавру и увидел 10 тысяч человек. Вот тут до меня чего-то стало доходить. А когда меня еще и протолкнули в первые ряды, и я встал рядом с еще не закопанной могилой и увидел почетные караулы, увидел министров, увидел весь цвет тогдашней России, вот тогда до меня потихонечку дошло, с кем я так непринужденно хихикал, курил «Беломор» и говорил о Тамерлане и Таците.

Д. ГОРДОН: Во время вашего ведения программы «600 секунд», я представляю, какая сумасшедшая популярность на вас обрушилась. У вас голова не закружилась тогда?

НЕВЗОРОВ: Нет, у меня не закружилась, потому что я полевой командир. Это особая категория людей. Это люди, которые со своими людьми, с теми, с кем они вместе работают или воюют, делят все тяготы и которые прекрасно понимают, что их лидерство продолжается ровно до той минуты, пока он с бесконечным уважением относится к своим собственным людям, к тем, с кем он работает. А это умение держать свою голову вровень с головами своих операторов, вровень с головами своих редакторов, оно очень помогает ориентироваться и в мире всех остальных людей тоже. Поэтому у меня не было ощущения собственной исключительности. И доказательством этого, сказать можно все, что угодно, да? Но доказательством этого служит все те, кто работал со мной в «секундах», они все работают со мной сейчас.

Д. ГОРДОН: Да?

НЕВЗОРОВ: Да. Кто-то умер. Но все кого вы здесь, в редакции, можете увидеть – это все «секундовцы». Это значит, что я все-таки умею себя вести.

Д. ГОРДОН: Это значит, что вы неплохой человек.

НЕВЗОРОВ: Ну я бы не стал наверное какие-то такие ярлыки на меня вешать. Нет, я вообще не очень хороший. Вообще не надо думать, что я хороший.

Д. ГОРДОН: Вас в ту пору поклонницы сильно одолевали, дамы?

НЕВЗОРОВ: Ой, давайте не будем об этом. Прошло уже все.

Д. ГОРДОН: Драматичная страница?

НЕВЗОРОВ: Нет, какая драматичная?

Д. ГОРДОН: Но вспомнить есть что?

НЕВЗОРОВ: Я ничего не вспоминаю, я уже 20 лет как женатый человек.

Д. ГОРДОН: Вы не скучаете по экрану? Вам не хочется вернуться туда? Это не наркотик.

НЕВЗОРОВ: Нет. Для кого-то это, может быть, наркотик. Для меня это не было наркотиком тогда, и для меня это не является сейчас. Я соглашаюсь на некоторые интервью в том случае, если понимаю нестандартность вопросов и некую любопытную интеллектуальную составляющую процесса.

Д. ГОРДОН: Это правда, что у вас дома нет телевизора?

НЕВЗОРОВ: Да, как предмета. Но это не потому, что я такой умный, а потому что у нас работали таджики, и они зашили гипсокартонном вот эти все розетки и все остальное. И уже все. И стало понятно, что либо это все опять разбирать, опять эта грязь и опять эти шуруповерты, которые я ненавижу, и опять весь этот кошмар. Либо просто-напросто его не надо никуда подключать, он будет просто себе стоять. Он так постоял-постоял пару годиков, а потом, глядишь, и вообще куда-то удалился.

Д. ГОРДОН: Вы не ощущаете себя неполноценным без телевидения?

НЕВЗОРОВ: Нет. Я как раз начал ощущать свою полную полноценность. А меня не интересуют новости.

Д. ГОРДОН: Там ничего нового для вас нет?

НЕВЗОРОВ: Ничего нового для меня нету. Если что-то касающееся лично меня или моей работы, я это всегда узнаю из каких-то других, более авторитетных источников.

Д. ГОРДОН: Я вам задам последний вопрос: почему на нынешнем российском телевидении нет гласности, нет демократии и нет свободы?

НЕВЗОРОВ: Так я просто ищу взглядом зеркальце, хочу дать вам зеркальце, чтобы вы посмотрели на сверхгнусное выражение своего лица, когда вы задаете вопрос ответ на который вы знаете прекрасно, и который вы могли бы дать сами. Дать зеркальце?

Д. ГОРДОН: Нет, я итак представляю, какое оно гнусное. Пройдет это или нет?

НЕВЗОРОВ: Зачем? Вы понимаете, надо выбирать, либо определенная стабильность и крепкость власти и государства, либо хорошее телевидение – одно из двух. Сочетание невозможно. Да и не нужно. Я еще и не удивлюсь, если этот так называемый интернет тоже возьмут под колпак. Я просто не интернетный человек, у меня нет даже электрического адреса, я как-то живу вне этого всего. Но периодически мне что-то показывают, что-то распечатывают, я даже могу прочесть, но сам туда по кнопочкам я не умею просто лазить, и не хочу учиться, да мне и неинтересно. Но подозреваю, что и эту, столь сейчас свободную структуру, туда должны двинуться танки, и ОМОН и все остальное. Потому что вот сегодняшний интернет, то что я вижу, при том, что я мало вижу, может быть, я заблуждаюсь, но напоминает мне телевидение 1990-х. Когда тоже казалось что мы всегда будем задрав нос проходить мимо любых генеральных директоров телевидения, министров, президентов, по собственной воле будем устраивать митинги с бревнами и кострами на Чапыгина, будем руководить революциями и петициями ГКЧП или другой противоположной структуры. Вот нам тоже казалось, что эта свобода неисчерпаема и неподавляема. Это казалось не только мне, это казалось ребятам из «Взгляда», это казалось Белле Курковой, это казалось всем, кто тогда творил телевидение. Вошли танки. Все вот это вот живое пространство вспахали, а позже еще на всякий случай забетонировали. И теперь для имитации жизни органической выносят горшки с кактусами или с искусственными туями, ставят на бетон, и главное, что очень правильно композиционируют. Поэтому, я подозреваю, что интернет ждет то же самое.

Д. ГОРДОН: Я вам от всей души благодарен за интервью, за то, что вы не такой как все, как это здорово – быть совершенно другим, пусть и в меньшинстве, пусть в единственном числе, но как здорово. Хотелось бы все равно видеть вас на экране, и я думаю, я так надеюсь, мало ли что, а вдруг, вдруг что-то случиться, может бетон раскрошится, а вдруг трава взойдет сквозь бетон, зацветет.

НЕВЗОРОВ: Вы знаете, не хотелось бы. Потому что на этом бетоне стоит помимо этих горшочков с искусственными туями, стоит и некая стабильность, и все-таки некие надежды. Телевидение не сделает будущего.

Д. ГОРДОН: А разрушит?

НЕВЗОРОВ: Да.

Комментирование отключено.

Дружественные ресурсы:


Контакты:

Почтовый адрес: 199397, Санкт-Петербург, а/я 900, ООО «Невзоров От Эколь» НЕВЗОРОВУ А.Г.