Приветствую Вас, уважаемые! Давайте, пока Вы будете писать вопросы, я Вам попытаюсь в двух словах разъяснить, рассказать тому, кто этого ещё не понимает, что же на самом деле сейчас происходит. Причём я не могу говорить за всё, и как Вы знаете, я не занимаюсь бесплатной политикой в отличие от всех любителей правды, справедливости, достоинства и прочего, прочего. Я Вам сейчас объясню, что происходит сегодня со средствами массовой информации, с цензурой, и откуда у этой цензуры такая сказочная легкость и мощь вроде бы. Казалось, что цензура как таковая была задушена, уничтожена, и восстановить её в той звонкости и красоте, когда всем руководили обкомы партии, совершенно невозможно. А Вы сейчас наверняка сами можете пронаблюдать, что удивительный совершенно вакуум во всех средствах массовой информации, удивительное единодушие, удивительная заидеологизированность, причём такая дремучая и тупая. Откуда это могло взяться? Каким образом эти механизмы вдруг заработали снова?

На самом деле всё очень просто: и нынешняя цензура, она гораздо более мощная, конструктивная, продуктивная и постоянно самонастраивающаяся. Каким образом? Вот раньше, что такое цензура? В конце концов, проявление свободомыслия, проявление дерзости, храбрости, умение не согласиться с линией партии, умение пойти поперек идеологического мейнстрима. Это же всегда вопрос прежде всего чего? Храбрости главного редактора, его дерзости, его умения рискнуть, его умения учуять правильно: где находится нерв информационный и в этот информационный нерв ткнуть. И если раньше, предположим, какой-нибудь главный редактор терял… Ну, что он терял? Он терял очередь на какой-нибудь венгерский гарнитур, он терял весьма скромную зарплату, но он приобретал ореол мученика, приобретал признание общественное. То сейчас, поскольку каждое средство массовой информации – это, прежде всего, хороший бизнес-проект. И этот бизнес-проект имеет множество  важных точечек соприкосновения с реальным бизнесом. И нынешние главные редактора, когда они что-то теряют, они теряют уже не гарнитур венгерский, они теряют бассейны на Кипре, Мальте, в Испании и так далее, и так далее. И никто уже не будет ввязываться. Слишком много материала, слишком много благ теряют нынешние главные редактора, если они во что-то ввязываются. И этот механизм оказался гораздо более действенным, потому что все всё понимают. Конечно, доходит до абсолютного маразма, особенно сейчас, особенно когда замечательные черты государства стали вдруг знакомо отчётливы, скажем так.

Недавно мне позвонил мальчишка, замечательный мальчишка, храбрый, такой весь из себя, но робкий, разумеется. Потому что не хочет терять работу на одной из петербургских радиостанций. Они решили, что в ответ на всё что происходит, сейчас примут такой демарш, что-то невероятно храброе сделают, пойдут поперёк всех и вопреки всему, всем тем господствующим настроениям, сейчас выскажутся, сделают. И они это сделали. Как они это сделали? Они поставили в эфире радиостанции песню «Хотят ли русские войны?». Надо сказать, что песня прозвучала только двумя куплетами, потом позвонил главред и заорал. Там много было в терминах народной гинекологии, поэтому я не могу здесь всё это воспроизвести, но заорал: «Прекратите эту провокацию. Прекратите эту омерзительную провокацию». Песню обрезали на двух куплетах. Притом, что я абсолютно уверен, что кремлёвские алхимики, мастера современной идеологии не то, что не успели позвонить ему, да это и не надо. Любой главред прекрасно представляет для себя лично материальные последствия ослушания. И этот механизм цензуры работает гораздо лучше, чем тупое битьё ногами, которое устраивали обкомовцы. Притом, я же такой травленый волк, старый волк, я же видел всякую цензуру, и на телевидение много десятков лет, с учётом того, что мне 96. Но я с запасом некоторым беру. И я помню ещё и горбачёвскую и андроповскую цензуру, и я могу сказать, что более свирепой, более  изощрённой, более жестокой  цензуры, чем есть сейчас, не было, конечно, никогда. Это касается всего абсолютно: это касается и государственной идеологии, это касается, и скажем так, определённых лиц в государстве в разной степени есть допустимая. Это касается событий, это касается естественно церкви, это касается вообще всего.

При этом я должен Вам сказать, что меня малюют в какие-то страшные противники церкви. И даже существует официальное распоряжение Межсоборного присутствия – это документ Русской Православной Церкви, запрещающий клирикам и мирянам Русской Православной Церкви всякое общение со мной, разговоры со мной, уже не говоря о каких-то встречах в прямом эфире, диспутах, дискурсах, рассуждениях, ток-шоу и прочее, прочее, прочее. На самом деле это совершенно несправедливо, потому что для меня все религии равны, я никакую из них не выделяю, и совершенно справедливо полагаю, что если у человека есть хобби, не важно как оно называется, это хобби может быть заключается в том, что он любит выпиливать невидимым лобзиком по невидимой фанерке. Либо он пришивает исключительно пуговицы с двумя дырочками и коллекционирует их. До тех пор пока это его хобби, с моей стороны к этому хобби всегда будет обеспечено равнодушие, безразличие и полное отсутствие интереса. Но как только мне начинают объяснять, что слово лобзик писать с маленькой буквы нельзя, нельзя сомневаться в том, что он выпиливает на невидимой фанерке волшебные узоры, тогда мне сразу, разумеется, хочется выяснить, что за волшебная история такая с лобзиком, и не является ли вся история с лобзиком абсолютным идиотизмом.

И такая же история с религиозной верой, в частности с православием. Для меня это хобби у человека, которое должно всегда оставаться его личным делом. И которое ни в малейшей степени не может и не должно определять моё существование или существование тех людей, кто мыслит, если не так как  я. Я просто подозреваю, что столь радикально мыслящих людей в этом вопросе довольно мало в стране, но примерно подобным образом.

 

Сейчас я возьму коробочку, потому что я не очень люблю произносить монологи, не зная до какой степени они интересны, и посмотрю, что Вы мне тут понаписали. Секунду передохните от меня, а я посмотрю, что здесь есть вменяемого и разумного.

Вот замечательный вопрос, который мне очень нравится. Нравится дерзостью и нравится жутким желанием поставить меня в сложное положение с учётом всего того, что сейчас происходит в стране. Меня спрашивают: «Подскажите, пожалуйста, как относиться к Владимиру Владимировичу Путину?».

Вы знаете, это сложнейший вопрос, но ответ на него с моей точки зрения очень прост. С учётом всего этого происходящего кошмара я Вам могу сказать следующее: что если Вы будете его деятельно ненавидеть, Вы погубите себя; если Вы будете его боготворить и холуйствовать, Вы погубите его и окончательно погубите свою страну. Единственно правильным ответом, как мне представляется, это научиться относиться к нему  как к равному. Да, успешному. Да, сильному. Но равному. Дело в том, что любая власть, любой правитель всегда жесточайшим образом детерминирован средой, детерминирован, так называемым, народом. И очень трудно было бы себе представить какого-нибудь Иосифа Джугашвили в римском сенате времён Катона. Если бы он попробовал там как-нибудь пооткровенничать на тему, что он думает о методах управления, я думаю, что ему к имеющейся анатомической подробности в виде разреза между ягодицами, добавили бы ещё одну поперечную и выкинули. Очень трудно было бы представить себе Саддама Хусейна в английском парламенте XVIII века. Поэтому каждый правитель детерминирован народом. И Путин… Мне он до сих пор ещё симпатичен, могу сказать честно. Я понимаю, при какой дикой температуре плавления он находится. Действительно, этот накал холуйства, накал отношения как к богу, полубогу, божеству, определителю – он страшен. Очень трудно себе представить нормального человека, который в этом горниле холуйства не расплавится и не потечёт, он ещё очень долго держится. Он вполне давно мог бы издать соответствующее распоряжение о том, что все жители страны должны отрубить последнюю фалангу мизинца и, вероятно, это бы произошло. К тому же не забывайте, что есть эти разговорчивые иждивенцы с покупными дипломами на Охотном ряду, которые чем омерзительнее инициатива, чем она гаже, чем больше она затрудняет людям жизнь, тем с большей охотой они её подхватят. Для меня Государственная Дума этих созывов, честно говоря, это загадка. Потому что она всегда была таким безобидным, достаточно многоклеточным организмом целых четыреста пятьдесят клеток, а это в политике не мало. Таким мякотным бионтом, который ничего не хотел, без глазок, без ушек, без ручек, без ножек. Ну, она там тихо хрумкала своей долей продукции Монетного двора, поглощала одноклеточные организмы и никому особо не мешала. Но сегодняшние персонажи, это, конечно, нечто чрезвычайное и фантастическое. За что они так мстят? Я думаю, за те жуткие минуты, когда их судьба, судьба этих бесконечных привилегий и возможностей вдруг повисла на волоске. Я знаю, о чём говорю: я четыре срока был депутатом Государственной Думы. Когда разгорелся этот подтасовочный скандал и когда Кремль чесал репу: между кем и кем, собственно говоря, выбрать. И эти ребята, которые уже доползли до своего клондайка, уже запустили в него пальцы, они поняли, что клондайк может от них быть оторван и куда-нибудь уползти. И этого, конечно, они простить не могут, поэтому они изобретают одну инициативу гаже другой, они всё пытаются обмазать своей законодательной слизью, они ищут любую возможность нагадить всем аккордно, мощно и так, чтобы это никогда не забылось.

Сейчас посмотрим дальше, что у нас тут ещё.  Это то, что касается Путина.

Можно я не буду отвечать на вопросы: как я придумал «600 секунд»? Ладно? Пожалуйста. Пожалуйста, снизойдите. Мне, наверное, тысяч 25 раз приходилось говорить на эту тему. Меня спрашивают: «Какой у меня знак зодиака?».

Вы знаете, я не знаю. Я не знаю, и думаю, что вопрошающий тоже не знает. Равно как и никто в зале не знает, какой у него знак зодиака, поскольку в лице астрологии мы имеем дело не просто с какой-нибудь ахинеей. Было бы нечестно бомбить такую милую, прикладную, пустяковую дисциплину с позиции астрофизики, космологии или даже простой астрономии. Понятно, что она не выдержит такой бомбёжки, но у астрологии есть одно прелестное качество: она является ахинеей даже с точки зрения самой себя. Почему я говорю, что никто из Вас, включая меня, понятия не может иметь о том, какой у него на самом деле знак зодиака. Дело в том, что  зодиакальный круг, как Вы знаете, это довольно древнее изобретение, когда ещё не было настоящих телескопов, когда ещё не было понимания микроволнового излучения вселенной, разлёта, движения тел, реального количества галактик, этого ничего не было. Были наоткрыты какие-то планетёшки, и знак зодиака присваивался по тому принципу, это не моя тема, я здесь могу допустить  некоторые неточности, будьте ко мне снисходительны. Присваивался по тому, в каком созвездии конкретно восходит солнце. Но, тут в чём проблема заключается? В том, что ось земная не вполне стабильна, она описывает такой конус примерно за 28 тысяч лет. То есть, за 2 тысячи лет с тех пор как была изобретена эта зодиакальная система, там отклонение где-то градусов 30. То есть, все эти знаки сместились. Плюс ничего не было известно этим древним астрологам про созвездие Змееносца, плюс ещё произошли какие-то перемены: солнце по-разному стоит даже за последние 500 лет в разных созвездиях.

То есть, это всё липа, даже с точки зрения самой липы. Поэтому всерьёз к этому относиться невозможно. Не забывайте, что перед Вами исключительно тяжёлый случай. Для меня все паранормальные, астрологические и прочее, прочее, включая околосмертные состояния, йогу, метафизику – это  всё малоинтересные, и с моей точки зрения – вздорные вещи.

 Хороший вопрос: «Как я отношусь к мнению Задорнова о том, что американцы очень тупые?».

Насколько я понимаю, Задорнов – это сатирик. Правильно? Правильно. У него задача какая? Вас смешить. И у него это получается, потому что когда он говорит, что американцы тупые, он, в общем, смешит. В каком смысле этого слова? В смысле, что мы можем сами всё, что угодно  думать о себе, мы можем думать всё, что угодно об американцах, но есть такие вещи, как объективные показатели, и единственным объективным показателем на данный момент в мире является, предположим, количество Нобелевских премий. Я понимаю, что есть Нобелевские премии за мир, Нобелевские премии за литературу, то есть оценочные вещи, но тем не менее. И умная Россия имеет 23 Нобелевских премии, глупая Америка – 362 или 365. Англия, по-моему, порядка 112. Я могу на одну-две премии путать, потому что у меня могут быть данные 2000 года. При том, что калиберных, настоящих премий, то, что называется за дело: это физика, это химия, это физиология и медицина. В России, ну, кто у нас? Иван Петрович, естественно, первый русский Нобелевский лауреат, затем Мечников, и две потрясающие Нобелевские премии: одна Ландау, другая у Жореса Алферова. Поэтому говорить о том, кто глупее и кто умнее таким образом, по меньшей мере некорректно и глупо. При том, что есть простая фактология, с которой, стиснув зубы или не стиснув зубы, надо согласиться.

Хороший вопрос, который опять-таки должен поставить меня в неловкое положение. Я думал от него уклониться, но ладно, не уклонюсь. Есть вопрос: «Есть ли в России сейчас фашизм?».

Спасибо тому, кто его задал. Вы знаете, откуда же он возьмётся, у нас промышленности нет. Если бы у нас была промышленность, если бы у нас было пять, шесть, семь, восемь миллионов крепких, угрюмых пролетариев, то, наверное, он бы был. Здесь тоже надо понять власть: фашизм, в конце концов,  это идеальный способ управления для них. Нам это не так интересно, а им это всегда интересно очень, потому что исчезают автоматически всякие вопросы. Но поскольку нет промышленности, то нет угрюмого пролетариата, который является основным, базисным контингентом для фашизма, поэтому фашизма нет. Хотя какие-то такие попытки декоративного фашизма есть.

«Вы так много говорите о критическом мышлении, но не смогли адекватно отреагировать на критику своей книги от «Антропогенез.ру» и признать свои ошибки. Почему?»

Я могу сказать, что к критике я отношусь не только хорошо, но и  с огромным интересом, и даже определённого рода наслаждением, когда меня критикуют те, кто имеет право это делать. К таковым я отношу своего учителя – начальника кафедры нормальной анатомии, величайшего до сих пор для меня авторитета и самого блистательного анатома современности Ивана Васильевича Гайворонского. К своим критикам, которые не щадят меня, в чём легко убедиться, подняв их работы, можно отнести и Леонида Болеславовича Лихтермана – главу учёного совета клиники Бурденко, старшего научного сотрудника этой клиники, профессора и старейшего нейрохирурга России. Ему, по-моему, исполнилось чуть ли не 85 лет. Он в очередной раз меня приезжал громить, притом, что мы с ним очень дружим, но он меня не щадит. Я с огромной благодарностью отношусь к критике, которую генерирует академик Ноздрачёв, и к тому подобной. Я против ситуации,  когда группа каких-то молокососов, ничего собой не представляющих, вдруг берёт на себя функцию какого-то трибунала и начинает судить. Притом, чтобы серьёзно говорить на эту тему, надо обладать хотя бы элементарными физиологической и анатомической грамотностью, а они в своих трудах как раз подчёркивают, что они с этой грамотностью не знакомы. Они – очень милые ребята, но они заняты своим узким сегментом, и их дело, вероятно, сидеть в своей шахте, добывать фактологическую руду, паковать её в корзины и отправлять её на поверхность, чтобы здесь её кто-то переплавил в какие-то парадигмы и обобщения. Это совершенно не их дело. Поэтому их книжки выглядят, с моей точки зрения, достаточно не плохо, но забавно. Пусть критикуют. Они не заметили, там есть действительно кошмарные ошибки, которые я только сейчас понял. Я смогу от них всегда откреститься, потому что это не мои ошибки, а ошибки тех людей, на кого я ссылаюсь и цитирую, но то, что касается устройства глаз, устройства стекловидного тела, жидкости передней камеры глаза и так далее, и так далее. Там действительно есть существенные ошибки, которые я бы сейчас пересмотрел, но не это блохоловство, оценочное блохоловство, которое допускают эти антропогенезники.

Есть ещё близкий вопрос по теме: «Имеет ли смысл читать Маркова, российского биолога?»

С моей точки зрения имеет смысл его читать только в рамках какой-нибудь кампании по поддержке отечественного производителя. Потому что там точно также есть попытки обобщить и создать  какие-то парадигмы, но ни способности, ни умения, ни профессии соответствующей для этого нет, поэтому –  это такое полу-метафизическое, и с моей точки зрения,  не очень интересное зрелище. Но, братцы, я не претендую на истину в последней инстанции, и всегда призываю к тому что я говорю, относиться очень критично. И мне не очень понятно, зачем читать Маркова, когда много, сочно и обильно издаётся Нил Шубин, Карл Саган, издается Докинз, издаётся Форти. Издаются действительно мастера, кроме Сагана и Докинза, которые не претендуют  на создание каких-то парадигм, но, тем не менее, великолепно излагают подлинную научную точку зрения, ничем её не омрачая.

Кстати, опять про религию вопрос по поводу совпадения сегодняшнего вечера и какого-то христианского праздника. Я понимаю, что ко мне и должны быть такие вопросы.

Вы знаете, во-первых, я давным-давно не слежу за календарём церковным. Во-вторых, дату назначал не я, а та организация, благодаря которой мы сегодня здесь встретились. В-третьих, я уже говорил, что для меня все религии абсолютно равны и одинаковы. И я понимаю, что очень часто людей ограждает от атеизма всёго-навсего несколько книжек. Другое дело, что в зависимости от жизненного опыта, подготовки, критичности, жёсткости – это может быть пять книжек, а может быть пятьдесят книжек. У меня много православных друзей и среди них есть очень старенький такой, чудесный архимандрит, который под старость затеял книжки читать, вопросы задавать лишние, а со мной лучше этого никогда не делать. Напомните мне, я потом расскажу про монаха Баранова. И он мне честно сказал: «Глебыч, мы же с тобой друзья. Ты мне можешь назвать какую книжку точно мне ни в коем случае не надо прочесть, чтобы не лишиться веры? Мне комфортно, я очень люблю полосы дыма от кадила, тихое пение хора, все эти глупости, которые мы бормочем, я не хочу всего этого  лишаться. Мне не нужны все эти ваши молекулы, ДНК, абиогенезы, какие-то Опарины, академики, все эти вечные твои мозги и прочее, прочее. Ты мне назови книжку, которую не надо прочесть».

Я говорю: «Самая страшная книжка у Вас давно в руках. Это «Библия», естественно». Потому что полное знакомство с ней приводит к абсолютной гибели веры, но эта гибель долгая, мучительная, с продолжительной и тяжёлой агонией. Когда гибнущая вера начинает хвататься за всякие суррогаты вокруг себя, типа эзотерики, мадам Блаватской, открывания третьего глаза, синего луча из носа и так далее. А есть то, что приводит действительно к очень трезвому, жёсткому, беспощадному, но, тем не менее, бесконечно перспективному взгляду на эту жизнь.  Это не одна книга и не две и не три, это целая система великолепной литературы, которая выводит нас, хотим мы этого или не хотим, если мы её впитали, если мы с ней ознакомились, выводит на абсолютно беспристрастное и трезвое понимание жизни. Вы поймите, когда я говорю, что религиозная вера – это не наличие особых знаний, а отсутствие элементарных, я никого не хочу обидеть. Я понимаю, что очень многим людям комфортно иметь в голове упрощённую схему. Пусть она примитивная, пусть она безвариантная, но она комфортная, кажется, что она вся пропитана какими-то радостями старины, какими-то традициями. Относиться к этому очень сложно всерьёз, потому что даже поверхностное знакомство с тем, из чего сшит христианский культ, я думаю, что это знакомство есть у всех присутствующих. Даже поверхностное знакомство, увы, вынудит нас сделать, хотим мы того или не хотим, весьма грустные выводы. Потому что мы, прежде всего, на что должны обратить внимание? На абсолютную плагиатированность, на то, что весь христианский культ сшит из обрывков восточных, ближневосточных культов и религий, и мы обнаружим, что в митраизме, в культе Таммуза, в культе Адониса, культе Осириса, Кришны – всё то, что потом было собрано в Евангелие – всё это уже есть. Уже малазийские древние боги отпраздновали тайную вечерю, уже были боги распяты, уже естественно каждый бог рождался от девы, причём обязательно от непорочной, и причём обязательно каким-нибудь волшебным образом. Обязательно его от гнева его дяди или местного царька спасали из места рождения и привозили в какую-нибудь пещеру или вертеп, куда к нему обязательно приходили три или четыре восточных мудреца с какими-то  символическими дарами. Это всё уже было и не заметить этой плагиатированности, этой сшитости… Я даже не говорю про то, что  само слово «евангелие» – это греческое слово. Первым его употребил Гомер, оно означало известие о дне рождения императора, это была официальная форма извещения о дне рождения, который, как Вы знаете, в Риме праздновался как государственный праздник.

Тут много вопросов про…

Да, это я. Подозреваю, что я. Я плохо знаю, что творится в Вашем Интернете, но определение той ленточки, которую привязывают на себя люди 9 мая как колорадскую, по цвету расцветки колорадского жука, дал действительно когда-то я в эфире «Пятого канала». Я ничего не имею естественно против 9 мая. Но если Вы так серьёзно к этому относитесь, если это для Вас крайне существенно, то Вы должны быть предельно аккуратны и серьёзны, в том числе и в символике. Ведь что могло бы произойти. Предположим 43 год и какой-нибудь власовец получает хорошее минно-взрывное ранение головы и впадает в кому. И приходит в себя из комы в году 2012, 2013, выглядывает в окно. Я Вас уверяю, он будет в абсолютной уверенности, что победила власовская армия. Во-первых, бело-сине-красный флаг, под которым шла русская добровольческая армия Власова, которая жгла советские танки, утюжила советские деревни, вешала советских бойцов-воинов. Затем Георгиевская ленточка, которая была не известна в Советской Армии. Орден Славы был учреждён только в 43 году, особой популярностью, даже известностью на фронте не пользовался, у награды должен быть некий исторический путь, чтобы она стала популярной и известной, и как раз наоборот генерал Шкуро, генерал Власов, многие высшие чины СС поддерживали культ георгиевской ленты. Это была  лента и власовцев, и высших чинов СС. И сейчас мы видим это удивительное сочетание бело-сине-красного власовского флага и колорадской ленточки. Поймите, как бы мы не относились к советскому государству, но цвет победы, и надо к этому относиться спокойно и мужественно, цвет победы – красный. Красного цвета было поднято знамя над Рейхстагом, под красными знамёнами шли люди в Отечественную войну, не под какими другими. И тот, кто внимательно и с болью относится к этому празднику, вероятно, должен быть точен и в соблюдении этой символики тоже.

Меня тут упрекают, что я не патриот. Я действительно не патриот, и особенно в том смысле, в каком это слово употребляется сейчас. Я понимаю, что от меня, который когда-то с Рижским и Вильнюсским ОМОНом, и в Карабахе и в Приднестровье, и когда-то основывал движение «Наши», от меня это слышать трудно и непонятно. Но ведь у каждого свой «Бигль», свой корабль. Как Дарвин когда-то взошёл на палубу «Бигля», будучи очень верующим человеком, и путём наблюдений, путём пониманий, путём коллекционирования загадок и постепенного их разгадывания, он менялся, менялся, менялся и менялся. Точно также, наверное,  происходило и со мной. И природа того, что  сейчас называют патриотизмом, для меня предстала, вероятно, в другом свете. Не сомневаюсь, что, наверное, можно присоединить к Российской Федерации, например, озеро Чад, подняв в нём мятеж бегемотов или Зимбабве. Вообще, много чего можно, но это делается как следствие подогрева, возгонки, резкой возгонки так называемых патриотических настроений. Эта штука регулируемая, можно как на радиоприёмнике делать патриотизм тише, патриотизм громче, но если мы задумаемся, то, наверное, патриотизм, в отличие от всех остальных галлюциногенов, требует постоянного контакта с видениями. И люди, которые убеждают нас,  что они напрямую слышат Родину, у них уши особой формы, у них особый дар, они слышат Родину, мы не слышим, слышат они, поэтому они имеют право от её лица чревовещать и определять что для этой Родины надо. Некоторые слышат Родину, она им рассказывает о том, какой должна быть длина юбок, фасоны трусов, фасоны скреп духовных, некоторые ещё рассказывают что-то в этом духе. Но если мы разберёмся в том, как использует власть патриотизм, мы поймём, что патриотизм, это, прежде всего, тот идеологический наркотик, который закачивается стране в вены. Для чего? Для того, чтобы по первому щелчку пальцами какого-нибудь дурака в лампасах, очередная толпа мальчишек попёрлась бы превращаться в горелое и гниющее мясо, как это было в Грозном. Это всё было на моих глазах. Поверьте, это избавляет от всяких иллюзий, это избавляет от всякого лаково-романтического восприятия этих процессов. Мы видим, что очень искренние, очень хорошие, очень храбрые люди могут быть использованы под воздействием этого любым способом, и что самое обидное – любым идиотом. Важно только, чтобы на этом идиоте было бы побольше лампасов и побольше звёзд. При этом при всём, даже можно было бы, наверно, простить, хотя это, наверно, нельзя простить: горы гниющего обгорелого мяса,  в которые превращались мальчишки в Грозном. Но я на свою беду поддерживаю очень тесные отношения с теми, с кем я в Грозном был вместе и вижу их судьбы. Я поддерживаю отношения с их вдовами и детьми. Я вижу до какой степени их судьба никому не интересна, до какой степени использованные они никому не нужны. Притом что они шли, действительно, из абсолютно чистого патриотизма, и шли они за некую идею. Войну мы проиграли, как Вы знаете, и теперь платим дань. И прекрасно понимаем, что нам не справиться с Кавказом. Тоже было крайне неприятным открытием, когда выяснилось, что против всей гигантской машины Российской армии, против всех лампасоносцев, фуражконосцев, бесконечных штабов, бесконечных телефонных переговоров, джипов, полковников, воюет три тысячи гинекологов, айтишников, инженеров, бухгалтеров – и они эту армию крутят на чём хотят. Это тоже существенно избавляет от патриотизма, потому что когда мы сейчас гордо кричим: «Крым наш!», мы обязаны понимать, что да, действительно, это мародёрство. Мы этот Крым  забрали у раздёрганной, обескровленной, разнесённой на кусочки страны. Я уже писал в какой-то газете, что я не моралист, я ничего не вижу страшного в мародёрстве, почему бы собственно у умирающего не забрать то, что ему совершенно не нужно, и то, что может пригодиться живым. Но проблема в том, что раненые иногда выздоравливают и приходят за тем, что им принадлежало. И возникает настолько непреодолимая и страшная проблема тому, кто реально знает, что такое российская армия, тому, кто реально знает, что такое управление этой армией, тому, кто реально понимает в какой заднице могут оказаться все, рискнувшие ради некой идеи. Притом что никакой потребности, никакой национальной боли ни с той, ни с присоединённой стороны, не было. Была идея быть самыми большими. Была идея вернуть себе ореол огромности и свирепости. Поэтому, это я говорю как прагматик, боюсь, что нас впутали в чрезвычайно жестокую ситуацию, с которой всякое разбирательство в далёком или недалеком будущем. А я много видел войну, и могу Вам сказать, что никогда война не происходила, не продолжалась и не развивалась из-за того, из-за чего она начиналась. Вот она начиналась: кто-то кого-то не так убил, кто-то кому-то не то сжёг, кто-то кого-то переехал танком и кто-то кому-то развалил дом, и возникало уже остервенение, которое управляло всем. И война брала бразды ситуации в свои собственные руки. И сколько бы я ни видел воюющих сторон, а я видел армян, азербайджанцев во время Карабахского конфликта, я видел и чеченов, я видел и югославов, я вам могу сказать, если бы у любой из воюющих сторон было бы ядерное оружие, они бы его применили. Просто есть момент, есть точка невозврата, когда любая война уже настолько опьяняет, охмеляет, когда она становится основной реальностью и кроме неё нет ничего, есть только желание уничтожить, и каковы будут проблемы в этом смысле слова – не знаю. Вероятно, они будут в высшей степени велики.

По поводу двуглавого орла. Про двуглавого орла я ничего сказать не могу. Вообще, это тяжёлое эмбриональное уродство: когда срастаются либо тазовыми, либо грудничными частями, это называется либо пигопагус, либо торакопагус по тератологии.

Тут ехидненький вопросик: «Есть ли какой-нибудь флаг, который вызывает у меня высокие чувства и замирание дыхания?».

Конечно, есть. Весёлый Роджер.

«Можно ли разрешить заключать гомосексуалистам браки?».

Нашли специалиста по гомосексуалистам. Тоже мне. Вы знаете, я считаю, что можно. По какой причине? Потому что мы не можем найти ни одной причины, по которой мы могли бы взрослым людям запретить организовывать свою жизнь. Есть некие причины, но все они лежат в религиозной сфере. То есть без религиозной подоплёки они не понятны, не ясны и не нужны.

Тут продолжение вопроса: «Если можно им заключать браки, то можно ли им позволить усыновлять детей?».

Вот такой тоже вопросик. Наверное, можно, но я бы некую дифференцировочку бы проводил, потому что, если это брак мужской пары, им  я бы разрешал усыновлять только девочек.

Вопрос про Николая II.

Вопрос бессмысленный и тяжёлый. Но коль скоро это существо предлагается в качестве чуть ли не национального героя, чуть ли не концентрата всех возможных добродетелей, давайте вспомним то, чему нас так усердно, но, не очень умело, вероятно, учили в школе. У нас сколько в зале человек?  В зале примерно человек 500-600, может быть даже чуть больше. Именно такое количество трупов, именно такое, и это были не солдаты, не какие-то злодеи пролетарии с обрезами, не какие-то негодяи с наганами, это были старушки, дети, тётки, торговки семечками, купчихи. Именно таким количеством трупов Николай украсил улицы Санкт-Петербурга в 1905 году залповым огнём. Говорить про то, что он не имел к этому никакого отношения, зная, что он был верховным главнокомандующим и абсолютным самодержцем, по меньшей мере, бессмысленно. Действительно, этот народ был расстрелян по разным данным по-разному. Официальная жандармская цифра была тогда, если не ошибаюсь, 330 человек. Бонч-Бруевич насчитал аж 5 тысяч. Но насколько я помню, по этой официальной жандармской разнарядке было выпущено порядка трёх тысяч тридцати пяти патронов, все они залповым огнём исключительно по толпе, плюс кого-то ещё естественно покололи штычками преображенцы около Александровского сада и ещё возле Каменноостровского моста потоптали и порубили шашками казаки. Я подозреваю, если мы возьмём официальную цифру и умножим её на два, то обычно это очень близко к истине. И это спокойное массовое убийство, после которого, если Вы немножко знаете историю, никто не был наказан. Если произошло что-то невероятное, если товарищ действительно был не в курсе, что нереально, он находился рядом практически, то почему, под барабанный бой бледного и в ободранных эполетах, не провели того самого генерала, который дал команду открывать огонь. Нет, нет. Никто не был наказан. Поэтому всё то, что происходило с ним позже, вероятно, было жестоким, кошмарным, омерзительным, но совершенно справедливым возмездием. И свою семью он подставил тоже сам. Потому что, если бы на следующий день, после того как все эти люди были убиты, он как полагается, застрелился бы или отрёкся, вероятно, его бы семья была бы цела. Разговоры про то, что ему что-то угрожало, и залповый огонь по людям был предпринят для того, чтобы оградить Николая, но, чёрт возьми. Мы должны помнить, что царь, президент, король – это очень опасная профессия. Да есть масса радостей: есть геральдические цепи, есть возможность обогащения, есть холуёж придворных, но есть и стенка солдатского сортира в Тырговиште, есть и холодильник в Мисурате, есть и Лондонская площадь, на которой казнили Карла I. Про Тырговишт, я говорил про Чаушеску, если не ошибся. Вроде не ошибся. Это опасная профессия, где за те фантастические преференции, которые есть у человека, он должен иметь мужество порой достойно и не задумываясь умереть. Другое дело, что эти правители чертовски не хотят умирать красиво и благородно.

Тут очень сложный вопрос по поводу эволюции. Давайте я не буду весь зал мучить, я подозреваю, что всем остальным это будет не так интересно.

Меня упрекают, что я в одной из статей довольно жёстко прошёлся по иконописцу Андрею Рублёву. И что может быть не надо трогать эти национальные символы. Притом, что мы понимаем, что все эти национальные символы предельно уязвимы, мы понимаем,  что они во многом дети идеологии и во многом всё, что с этим связано, описано в известной сказке Андерсена про голого короля.

Коробочку возьму. Я буду, то что называется, отделять мух от котлет.

Известно, что так называемая «Троица» Рублева была первый раз упомянута, если не ошибаюсь, ещё Карамзиным в 1805 году. То есть официальное упоминание о «Троице» Рублёва – это Стоглавый собор, затем Карамзин, затем возникает культ этой иконы, и к ней всё время начинают мотаться различные искусствоведы, славянофилы. И все нам рассказывают про то, что на протяжении всего XIX века, начиная с Иванчин-Писарева, что вот оно подлинное произведение, вот она древность, вот она великая живопись, вот оно подлинное вдохновение самой зари Руси, вот оно, вот оно, вот оно. А потом, когда оно включено во все энциклопедии, во все жизнеописания, во все серьёзные научные труды, выясняется, что все люди, которые восхищались «Троицей» Рублёва на протяжении XIX века – восхищались совершенно разными изображениями, которые  никак между собой не были связаны. Потому что, пока они ездили и восхищались, икона жила своей тихой приходской жизнью. То есть она, естественно, постоянно пачкалась: сырой воздух, свечная копоть, соприкосновение с металлизированными частями оклада. А когда она пачкается,  когда она мутнеет, тускнеет – приходит богомаз. Тогда не было  никаких реставраторов, который берёт и просто записывает это сверху. И когда икону первый раз, то что называется, вскрыли, это произошло, по-моему, в 1905 году, когда за дело взялась Археографическая комиссия, то выяснилось, что только за XIX век там набежало пять разных изображений. Принципиально разных. Потом стали вскрывать уже при большевиках в 1926 году и добрались до нижнего изображения, где ангелы с линялыми крыльями, с анатомически непонятными пальчиками. И это оставили,  и решили, что это и есть рублёвское, хотя никаких данных тогда для этого не было. А совсем недавно я узнал, что вышла замечательная статья в газете «Труд», где с позиции уже академической науки тоже доказано, что никакого отношения к Рублёву это не имеет, и Рублёв во многом фигура мифическая. Может быть, действительно, не надо было бы всё это трогать, но нам же это предлагают в качестве единственной, абсолютно, базы для идеологии. Это же превращают в обязаловку и в какой-то жёсткий стандарт того, что нужно любить и почитать.

Замечательный вопрос про вегетарианство, с подковыркой.

Да, я действительно вегетарианец. И я об этом совершенно не трублю и ни кого в вегетарианство никогда не обращаю. Спрашивают про моего сына: «Что будет, если мальчик захочет мяса?».

Если захочет мяса, он в ту же минуту его получит. Мои взгляды не являются обязательными вообще ни для кого, включая моих самых близких людей. Потому что если уж я атеист, то вероятно, как я понимаю атеизм, как я понимаю свободомыслие, я обязан, имея свободу, мыслить и допускать эту свободу мысли и решения в любом другом человеке. Поэтому никаких вопросов не будет.

Тут опять по поводу «антропогенеза». Я ещё раз повторяю. Я никогда себя не причислял, и никогда не стремился облечься в слово «учёный». Для меня человек, который называет себя учёным, это что-то нестерпимо претенциозное. Является человек учёным или не является, выясняется либо после его смерти, либо это должно быть подкреплено всё-таки при жизни в качестве исключения так называемой Нобелевской премией, тогда о чём-то можно говорить.

Тут какие-то разговоры про музыку. Можно я их пропущу? Потому что я абсолютно прозаически сухой и не романтический человек, который музыку не любит. Каждый раз, когда я приезжаю в Москву, идя по перрону, вынужден пережить пытку Газмановым, всё время «Колокола». Всё это бренчит, а берушей у меня нет, и на этом мои взаимоотношения с музыкой заканчиваются.

«Рассматриваете ли Вы статус доверенного лица Путина, как защиту от гнева РПЦ?».

Мне не надо защищаться от гнева РПЦ, я достаточно опытная и хладнокровная тварь, которая давно живёт в мире средств массовой информации, которая знает каким образом можно наносить тяжёлые раны и уколы и не подставляться при этом. Я с пониманием отношусь к тому, что вводятся весьма жестокие законы, весьма свирепые и умею с этими законами не вступать в противоречия.

 «Если Вы не патриот, почему Вы живёте в России?»

Потому что я считаю Россию замечательной страной, но я полагаю, что у неё ничего нет, кроме будущего. И потому что Россия, чтобы про неё ни говорили, как бы на неё ни катили, она порой показывает нам язык. Поразительнейшим образом, скажу я Вам, по-эйнштейновски: озорно, нагло, нахально, великолепно. Она показывает его, сделав Ивана Петровича Павлова. Понятно, что наука не имеет отечества, понятно, что наука абсолютно транснациональная вещь, и не бывает науки русской или науки французской. Но создание условий для раскрытия наиболее сильных для этой науки фигур – это дело той страны, в которой они находятся. Этим исключительно объясняется огромное количество Нобелевских премий у американцев. Да, она может показать язык Тимирязевым, Королёвым, Циолковским, Орбели. Она демонстрирует невероятной силы, невероятной значимости людей, которые в действительности являются её гордостью. Они, и их мы помнить должны, не тех, кому мы ни чем не обязаны, кроме так называемой огромности, а тех, кому мы обязаны. Кому мы обязаны цивилизацией, кому мы обязаны изменением  общественных отношений, кому мы обязаны прогрессом, техникой, продолжительностью жизни, но уклон-то совершенно в другое. И в качестве национальных героев нам предлагают весьма и весьма сомнительных персонажей, вроде Александра Невского, который исключительно занимался тем, что соблюдал здесь интересы татаро-монгольской орды и собирал дань с русских городов. А когда один из русских городов, под названием Новгород, отказался эту дань выплачивать и отказался участвовать в татарской переписи, Александр Ярославович лично возглавил поход на него, так называемой Неврюевой рати. И Новгород жгли и уничтожали так, как не снилось самым страшным врагам.

Понимаете, нам постоянно предлагают в качестве национальных героев каких-то персонажей, память о которых, вероятно, должна находиться где-нибудь в военных училищах.

Отвечу на вопрос про эволюцию.

Теория эволюции сама по себе, несмотря на всю свою замечательность, предельна уязвима. Она открыта для любой мифической, метафизической инфекции, и неслучайно я всегда говорю, что теория эволюции давным-давно захвачена неприятелем, и что по ней комфортно прогуливаются граждане в сутанах, шаманы, какие-то экзорцисты, какие-то эзотерики. Дело в том, что теория эволюции сама по себе обрубленная скажем так, и с переднего и с заднего конца, которая не в состоянии объяснить: каким образом возникла жизнь, каким образом было сдетонировано всё это фантастическое разнообразие видов. И теория эволюции, которая не в состоянии объяснить, откуда взялось мышление человека, который не может быть, разумеется, результатом дивергенции, конвергенции или каких-то других механизмов отбора. Теория эволюции беззащитна. И только в том случае, когда Вы соединяете в единый комплект несколько теорий. В первую очередь, это теорию химической эволюции, предэволюции, теорию абиогенеза, затем теорию эволюции, а затем уже теорию условных рефлексов Ивана Петровича Павлова и теорию ретикулярной формации Уайлдера Грейвса Пенфилда, которая объясняет, что же приводит кору головного мозга в действительности в движение.

Давайте закончу с мозгами. Я понимаю, как это тяжело слушать.

Меня спрашивают: «Если существенное различие между мозгом мужчины и женщины?».

Я всегда отвечаю: «Мозг – это не половой орган». Хотя, есть замечательный ученый Дик Свааб, глава Нидерландского института мозга, который где-то в районе corpus geniculatum, нашёл в мужском мозгу некоторые отличия по количеству ядер ретикулярной формации мужчины и женщины. Но это очень спорная точка зрения, не получившая никакого признания, никакого эмпирического подтверждения. Равно как существует точка зрения, что в районе lobes temporalis у женщин – это височная доля – действительно плотность нейронов в 4 раза выше, чем плотность у мужчин. Для справки могу Вам объяснить, что это примерно разница между  плотностью нейронов козы и человека. Это я Вам говорю честно, как мужчина, но это действительно так.

Газет и журналов я не читаю вообще никаких.

По поводу книжек. Хм. Я действительно не читаю художественную литературу. Действительно, эта самоковыряльческая литература, так называемая психологическая литература, совершенно не интересна. Мне представляется, что какой-нибудь академик Бериташвили, или работы Павлова, или работы Пенфилда, Крика, Уотсона гораздо более содержательными. Но это моя личная точка зрения. Опять-таки ни кому не навязываю.

Тут спрашивают: «В какой последовательности я бы расставил для себя главные и  великие книги?»

На первое место я бы поставил книгу «Двадцатилетний опыт независимого изучения  высшей нервной деятельности животных» Ивана Петровича Павлова.

На второе место я бы поставил Уотсона «Молекулярную биологию гена».

На третье место я бы, вероятно, поставил Пенфилда «Речь и механизмы мозга».

Вопрос про лженауку.

Вы знаете, сейчас вообще нельзя ничего говорить про лженауку. Существует какой-то Петрик, который хочет устанавливать за госсчёт какие-то фильтры. Но, вероятно, с Петриком можно было бы бороться более простым способом, нежели организовывая при Академии наук какую-то инквизицию. Мы обязаны помнить про то, что наука – штука, вся напичканная ошибками, и давайте вспомним как хохотала Парижская академия наук, когда им была предложена идея громоотвода. Вспомним, с каким фантастическим сарказмом было воспринято дифференциальное исчисление. Вспомним великого и потрясающего, любимого нами Исаака Ньютона, который уверял, что всё, что касается метеоритов, аэролитов – это полный вздор, потому что им неоткуда падать. Более того, такого рода ошибок, такого рода  попыток задробить что-то – очень много. И необходимости в борьбе с лженаукой, наверное, нет. Наука такая интересная штука, она настолько тонко саморегулируется, и всё то, что не находит продолжения, всё то, что не имеет перспективы развития, благополучно отмирает. И мы об этом вспоминаем с таким же смехом, как мы сейчас вспоминаем о том, что самые выдающиеся антропологи XIX века в своих больших трудах писали, будучи абсолютно уверенными, что негры выделяют пот чёрного цвета.

Тем не менее, мы берём из прошлого не пепел, а пламя. Мы берём то, что действительно представляет собой существенную доказуемую ценность, имеющую безусловное продолжение. Всё то, что в той или иной степени ошибочно, не важно, лепим мы на это ярлыки «лженаука» или не лепим, умрёт само.

К тому же мы видим, что лженаука торжественно побеждает. Мы видим, что так называемой лженауке, замаскированной под научное знание маразматичности, практически удалось победить в вопросе ГМО. ГМО – что? ГМО – это единственная возможность прожорливого человечества выжить. ГМО давно работает в качестве дикого, дичайшего пугала. Чем меньше человек имеет представление о том, что такое ген, геном, о том, что такое изменение генов, фантастическая дикая формулировка «встроение генов в чьё-то ДНК», тем с большей страстью он рассказывает о своей ненависти к ГМО. Потому что единственные опыты, которые производились – это Ермаковские опыты. Это вообще за пределами добра и зла, с полным нарушением всех правил экспериментирования. Причем мы знаем, чем пугают. Пугают: «Встроится в ваш ДНК чей-то ген». При этом, когда они едят краба, они не боятся, что им в ДНК встроится ген краба, и у них сильно испортится походка. Они боятся, когда их пугают, что картофель с геном подснежника, ландыша приведёт, я не знаю, к произрастанию чего-то у них на голове. И мы видим, что лженауке в вопросе ГМО практически удалось победить. Потому что, владея некоторой терминологией, владея некоторыми возможностями, медийными возможностями, легко склонять обычных и доверчивых людей на свою сторону. Потому что запугать очень просто и технология запугивания всегда сработает. Поэтому здесь можно сказать, что они победили.

Тут опять ядовитенький вопрос про патриотизм: «Как Вы можете так говорить о православии, это же наши корни».

Вы знаете, я не дерево, мне очень не нужны корни.

«И о том, как должны производиться на самом деле выборы».

Я считаю, что самым прогрессивным способом, вероятно, являются дворцовые перевороты, с предварительным, естественно, удушением и отравлением части конкурентов. Самое главное, что в результате этих переворотов мы всё равно увидим тех же самых людей, которых мы, предположим, выбирали. Но только согласитесь, история с переворотом значительнее и каноничнее, и не так омерзительно растянута по времени и снабжена полностью лживой фразеологией.

Вопрос про Pussy Riot.

Вы знаете, с тех пор как они вышли из тюрьмы… Там, в тюрьме им, вероятно, нужны были слова поддержки, я и многие атеисты, насколько я знаю, эти слова произносили, и даже совершали какие-то практические действия, чтобы девчонкам облегчить жизнь, и относились очень душевно. Но они вышли из тюрьмы, их беды кончились. Выйдя из тюрьмы, они сообщили о том, что они очень хотят увеличивать количество храмов на зонах и так далее, и так далее. Я уже считаю себя вправе забыть слово Pussy Riot.

Тут неразборчиво. Какие-то казаки. Что у них случилось с казаками?

Голос из зала: «Побили казаки».

Бывает. Две духовности встретились.

«Правда ли, что я учу каких-то олигархов умению вести себя в кадре?»

Да, действительно, это правда. У меня есть несколько учеников замечательных. Я им преподаю науку оскорблять, то есть науку парировать, науку преодолевать то изменённое состояние сознания, которое есть практически у любого нормального человека, когда он оказывается во власти этой всей технологической магии: камер, приборов, света, грима, напряжённого и сконцентрированного внимания. С ними очень тяжело в одном только смысле: они очень плохо делают домашние задания. Им дашь несколько формулировок и просишь к следующему уроку подготовить тоже несколько формулировок на эту тему, столь же кратких. Приходишь, там полная фигня. Спрашиваешь: «Каким образом можно было эту чушь написать?» Сразу показывают на референтов. Оказывается, домашние задания делают референты.

Тут такая лавина записок, что я пытаюсь ответить хотя бы на одну десятую.

«Путин и церковь в нашей стране – это одно целое. Между ними стоит знак равенства. Как Вы можете одновременно критиковать РПЦ и быть доверенным лицом президента?»

Я действительно хорошо отношусь к В.В. Правда. Потому что я ценю его способность выстоять в том мартене, в той доменной печи холуежев, в которой он находится. Вместе с тем я понимаю: да, действительно, он ставит чудовищный, с моей точки зрения, эксперимент, который существенно отбросит Россию в её интеллектуальном развитии. Но вероятно, поскольку всё детерминировано, и есть такое понятие как народ, никто не имеет права его сбрасывать со счетов. Напомню Вам, народ – это то, что обеспечивает зашкаливающие рейтинги передаче «Битва экстрасенсов». Народ – это то, что обеспечивает рейтинги «Дома 2», народ у нас встаёт в очереди к поясам с чулками и без, либо к каким-то другим чурингам. Это всё народ. И коль скоро выясняется, что через это возможно воздействовать, надо быть безумцем, чтобы не пользоваться этими рычагами. К тому же, как мы успели пронаблюдать, они честно пытались заправлять государственную машину относительным добром, относительными попытками справедливости, свободы слова, митингов, свободы прессы. И эта машина не едет, она мёртвая. А как только они в эту машину залили знакомую смесь черносотенства, мракобесия, тупости, зверства, имперскости, шовинизма, ры-р-р, зарычал, мотор заработал, поехал. Как удержаться? Ведь важно им, чтобы машинка ехала, поэтому нельзя так судить.

Ещё вопрос про инквизицию.

Вопрос, знаете, не так-то и прост. Нас всех очень подводит то, что мы пытаемся оценить инквизицию с позиции сегодняшнего дня, думая, что сегодня мы можем это понять. Не можем. Нам кажется, что было некое общество, что это были люди, понятные Вам и похожие на Вас, и это общество терроризировала некая церковная группировка, церковная структура. Нет, не так. Инквизиция как раз была тем самым инструментом самоочищения общества, которое было обществу необходима. Не забывайте, что Вы и люди, которые жили в XV или XVI веке не имеете между собой ничего общего. Я имею ввиду мировоззренчески, по привычкам, по бытовому укладу. Для Вас любой гость из XV века, помимо его провонялости, гнилозубости и всего остального, помимо его уверенности, что можно сажать на кол и торговать людьми, для Вас любой гость был бы абсолютно нестерпим и непонятен. Вам понятнее был бы кубинец сегодняшний или житель амазонской Сильвы, чем житель XV или  XVI века. Не забывайте, что тогда крещение было обязательной нормой для того, чтобы быть гражданином. Не забывайте, что любая ересь, любое свободомыслие воспринималось как, прежде всего, посягательство на общество и на его устои, на его здравомыслие. И разумеется, общество того времени было безразлично к злодеяниям  реальной инквизиции.  Более того, оно ей рукоплескало. Более того, оно ожидало их от инквизиции. Представьте себе ситуацию, Вы – репортёр во времена процесса над Галилеем, когда Галилея допрашивают во дворце кардинала Роберто Беллармини. Вы выходите на дорогу около Рима, ловите погонщика мулов или торговца сыром и пытаетесь ему объяснить: «Вы знаете, сейчас, сейчас во дворце кардинала Беллармини идёт допрос Галилео Галилея, который не согласен с системой Птолемея». На Вас, понятно, как посмотрели бы.  И к кому бы Вы тогда не обратились, реакция была примерно такой же. Потому что именно научные интересы обществу были всегда достаточно чужды и далеки, общество ведь воспринимает науку как изготовителя каких-то гаджетов, как придворного фокусника, не более чем.

Напомнили мне про монаха Баранова. Правильно. Это внесёт некоторое оживление в нашу, я бы сказал, тяжёлую беседу.

Монах Баранов, прелестный совершенно человек, он из числа тех романтиков… По-моему, он не иеромонах, по-моему, он просто монах, который когда-то решил, что я заблудшая овца, и со мной надо просто побеседовать и вернуть меня в лоно церкви. Монах Баранов через каких-то моих знакомых смог приехать, и мы действительно с ним долго говорили. Очень обаятельный, очень умный, очень ищущий, очень сложный мальчишка с хорошим языком, с хорошим даром понимания. В общем, он начал меня воспитывать. Закончилось всё свадьбой монаха Баранова и какой-то инокини, которая произошла недавно, по-моему, три недели назад, они у меня были, хвастались колечками. Я даже сплясал перед ними чуть-чуть. Монах Баранов из монастыря ушёл, и снимает теперь документальный фильм под названием «Православие в законе». Блистательный совершенно парень. Фильм хороший, я его видел, его немного портят дёрганные наезды и кривой свет постоянно в кадре, но фильм вполне достойный.

«Если не сложно, скажите, пожалуйста, пару слов о генерале Рохлине».

Пару слов. Феноменальной храбрости человек. По непонятной мне причине, меня это даже бесило, потому что он был храбрее меня и это нарочное – разъезды в жестяном, дырявом уазике по линии фронта под пулемётным огнём, и обязательно вести беседы надо было в этом уазике, что меня немножко нервировало, но Лев Яковлевич это любил. Не забываем, что Лев Яковлевич вступал в Грозный на броне БТРа, сидя. Не под бронёй, на броне. Броня, понятно, ни от чего не страхует, но тем не менее. Феноменального мужества. Очень редко ведёт.

«Прокомментируйте выводы Бехтеревой в пользу веры и религии. А также её высказывание о том, что существует феномен ясновидения».

Мне посчастливилось близко и много, и дружить, и учиться у Натальи Петровны. И отношусь я к её памяти с огромной нежностью, но то, что касается религиозной веры, я не вижу, где бы она в своих научных работах могла бы подкрепить свои религиозные представления. И не вижу ни какой связи. Да, у неё была бытовая православная религиозность, которая, вероятно, тоже была,  как у всей интеллигенции в своё время, протестной, затем от неё как-то сложно было избавляться. Но помимо Натальи Петровны было очень много так называемых верующих учёных, были и гораздо более крупные, и гораздо более сильные учёные нейрофизиологи верующие. Но мы с Вами уже говорили, что люди очень правые в чём-то одном, очень правые в своей узкоспециальной области, могут быть катастрофически неправы во всём остальном, и это вполне нормально. Даже если человек делает некое великое открытие, то безошибочность не распространяется с этого открытия на все остальные его взгляды. Вспомним Христиана Гюйгенса, это у нас оптика, это первое исследование глаз, это действительно грандиозная эпоха в науке, это отворение врат в очень сложные физические, геометрические представления. Милейший Христиан Гюйгенс был совершенно убеждён, что основная проблема планеты Юпитера – это недостаток качественного такелажа. Почему? Потому что было открыто уже четыре спутника планеты Юпитер, и уже знали, что есть зависимость приливно-отливных вопросов в зависимости от спутников, и Гюйгенс как-то высчитал, что, вероятно, на Юпитере должны быть ужасные шторма, а если там ужасные шторма, то тамошний флот должен обладать необыкновенной системой крепежа и такелажа. И это взгляд великого учёного. Очень во многих вздорных и непонятных вещах был убеждён и Резерфорд, Кеплер, и Тихо Браге, и Камиль Фламмарион и Фарадей. Но как я говорю, эти взгляды учёных, когда они выходят из своих узких пещерочек, совершенно не распространяются на всё остальное. Они точно также ошибаются, и наука – это есть, прежде всего, искусство и ошибок, в том числе.

«Как Вы относитесь к присоединению Крыма к России?»

Я уже сказал. И более того, в журнале «Сноб» разместил материал про мародёрство. Про то, что это напомнило мне, как с раненого стаскивают сапоги. За что немедленно, как я знаю, был записан в национал-предатели. После «Наших», после орденов Приднестровских, после Вильнюса и Рижского ОМОНа, после того, как я лично громил когда-то таможни первые прибалтийские, я легко переживу это название. Я просто полагаю и повторяю, что мы накликали проблему, с которой мы не справимся. И говорю это как прагматик, рационалист, для которого прагматизм и рационализм выше патриотических эмоций. Существенно выше, скажем так.

Сразу отвечу на вопрос: я не масон и никакого отношения не имею к масонам. Для меня масонство такая же религиозная организация, которая мне по сути как атеисту, не может быть никоем образом близка.

«Исходя из того, что Вы говорите про сексуальную ориентацию попов, можно ли считать крёстный ход гей-парадом?»

Я уже говорил, что принципиальных отличий нет. Почему? Потому что и те, и другие, принарядившись, показывают некую собственную исключительность, собственную непохожесть на всех остальных, собственную избранность, и в этом смысле аналогия вполне, вполне, вполне корректна.

Я тону в записках.

«Спор с зятем. Как Вы думаете, Николай Гумилёв верил в бога?»

Я думаю, нет.

 «Во вселенский разум Вы, конечно, не верите? Миром движут противоположности. И так далее».

Что касается Николая Гумилёва, не знаю. Потому что я не был знаком с Николаем Гумилёвым, я был знаком с Львом Николаевичем и дружил с ним. Действительно, у меня с ним связан определённый период жизни очень тесно и серьёзно, но это тема, о которой мы с ним вообще никогда не говорили. Судя его по каким-то формальным приметам, типа украшения красных углов, какое-то формальное, номинальное отношение к православию он, вероятно, имел, но не более того. Что касается его теории пассионарности. Для человека, который занимается физиологией и анатомией, довольно сложно относиться к этой теории пассионарности всерьёз. Хотя я всё равно фамилию Гумилёв произношу с огромным почтением и существенным пиететом.

«Что является высшим политическим совершенством с моей точки зрения?»

С моей точки зрения вершиной политического мастерства является совершение революций. Я не против революций. Мне очень нравится как это осуществляется иногда, если это сделано с должным блеском. А иногда и нет никакой возможности этого избежать, потому что всегда революция является естественным и неизбежным следствием тех процессов, которые её породили. И её бесполезно заговаривать, её бесполезно умолять, с ней бесполезно пытаться договориться во времени, нет. Она происходит. Вы знаете, она очень часто происходит, даже когда нет вроде бы в обозримом пространстве зримых революционеров. Революция их назначает быстренько сама. Никто не знал, что члены маленького маргинального кружка большевиков овладеют Россией. То есть любые фамилии назывались в качестве того, кто может возглавить государство. Это могли быть Милюков, Гучков, Родзянко, Шульгин, любые персонажи из Государственной Думы, но никому не приходило в голову, что это произойдёт, как это произошло. А произошло это исключительно потому, что для большевиков, наверно, было бесконечным счастьем и удачей иметь в их рядах Троцкого. Действительно персонажа, что называется древнеримского по своей отваге, по своей безжалостности, по своей талантливости, по своему публицистическому блеску, по способности вести за собой и по способности застрелить собеседника, не меняя при этом выражения лица. Зря улыбаетесь. Для революционера это великое и обязательное умение. Если мы говорим о профпригодности человека как революционера. Умение стрелять в упор улыбаясь, оно необходимо. Да, мы можем сейчас образ Троцкого обрисовывать любыми чёрными красками, вероятно, имеем на это право, но надо помнить, что это талантливейший человек. Я очень рекомендовал бы Вам ознакомиться с исследовательской блестящей работой Троцкого под названием «Их мораль и наша». Это действительно интересно.

Голос из зала: «Как оказалось, что Джугашвили оказался сильнее, чем такой талантливый человек, как Троцкий?»

Оказался за счёт того, что Троцкий на свою беду талантлив. Он на его беду был всё-таки древним римлянином и романтиком, а Джугашвили сумел возглавить машину, которая в состоянии прожевать любого романтика, но это была уже не революция, это была постреволюция, это были уже плоды.

Вот очень хороший вопрос по Фрейду.

Но что касается Сергея Савельева, я отвечу. Это неплохой отечественный нейроморфолог, очень грамотный, с моей точки зрения, во всём, что касается классической, академической нейроморфологии. Там, где Савельев выходит за рамки классической нейроморфологии, то есть своих атласов, своих комментариев к этому атласу, у него уже начинаются идеи, с этими идеями можно быть согласным, можно быть несогласным в той степени, в которой они контрастируют с академической нейрофизиологией. Контрастируют они, с моей точки зрения, существенно. И поэтому давайте в столь широкой аудитории не будем обсуждать Савельева.

Что касается Фрейда, это любопытная фигура, важная. Почему важная? И почему о нём можно говорить в такой аудитории? Потому что он блестящий пример того соблазна, перед которым рано или поздно оказывается одарённый и мыслящий человек. Кто такой Фрейд? Фрейд очень грамотный, очень квалифицированный физиолог. Он создаёт работу о детских мозговых параличах, он создаёт работу об очень интересных патологиях спинного и продолговатого мозга, он публикуется в Германской медицинской энциклопедии, что есть серьёзное признание заслуг и академического веса. И вдруг Фрейд, оглядев это всё научное  пространство своего времени, понимает, что классическая, нормальная, медленно текущая, лишённая фейерверков, наука не доходна, не медийна, мало кому интересна. Все хотят сказки, развлечения, фантазий любых, лишь бы эти фантазии в какой-то степени их удовлетворяли. И Фрейд оказывается на этом распутье: либо ему продолжать возделывать абсолютно тяжёлую и неблагодарную ниву академической науки, медленно ползя от фактика к фактику, от исследования к исследованию. И никогда не выйдет он из бедности, и никогда он не составит себе имени, либо надо принимать другое решение. И он создаёт абсолютно паранаучную, абсолютно чисто фантазийную, никак не связанную ни с физиологией, ни с анатомией мозга, и не нуждающуюся, кстати, ни в физиологии, ни в анатомии, создает доктрину, которая очень нравится публике. Ничего в ней, кроме возможности понравиться публике, кроме возможности как бы с позиции науки подойти к сложным вопросам мышления и интеллекта, и объяснить это с существенной примесью мистики, хотя он вроде бы атеист, в этом во всём нет. Но это очень показательный пример. Потому что я всегда говорю, что соблазн применить свои знания и соорудить какую-нибудь теорийку, которая будет явно информационным и идеологическим товаром, нетрудно.

«Что делать молодому журналисту?», спрашивают меня. «Как сделать карьеру в журналистике?»

Рассказываю. Сегодня нужно купить полотенце. Белое. Полотенце перекидывается через левую руку, делается очень аккуратный пробор, а лицу сообщается необыкновенно приятная улыбка. И в такой позе Вы должны застыть, может быть на год, может быть на пять, пока на Вас случайно не набредёт око кремлёвского Мордора. Вы должны сохранять позу и ни в коем случае не выпрямляться. Ни в коем случае. Потому что это будет воспринято как дерзость. Не надо смотреть на старых травленных волков информационных фронтов, которые прошли всё, и которые умеют обеспечить себе определённого рода целостность даже в сегодняшнем государстве, потому что порой очень много знают того, что не надо бы знать. На это не надо смотреть. Сегодняшняя карьера это совершенно другое: это только через хорошо отутюженное белое полотенце, а в свете сегодняшних событий лучше, если оно будет украшено вышивкой петухами. Таким образом, сейчас легко и без проблем можно сделать карьеру.

У меня нет прогноза по Украине, потому что я мало занимаюсь этой темой. Я уже честно высказался в «Снобе», и тут кто-то жалеет, что я бросил «Московский комсомолец». Я не бросил «Московский комсомолец». Дело в том, что «Московский комсомолец» оказался гораздо более уязвим для цензурных правил, в нём возникли другие требования. Жим распространился уже и туда. И то, что было возможно ещё полгода, эти дерзкие статьи «Отставка господа бога», «День мракобесия»,  и там, где я гулял по буфету с присущей мне широтой, всё это стало невозможно. Хотя надо понимать, там великолепный парень возглавляет отдел публицистики –  зам главного редактора Айдер Муждабаев. Он меня попросил: «Глебыч, напиши, пожалуйста, последнюю статью, которая будет как бы учебником Эзопова языка. Давайте сейчас, когда маразм не окончательно восторжествовал, когда ещё не все гайки закручены, когда не все законы приняты, давайте мы сейчас договоримся, как мы будет именовать тех или иных персонажей. Научи, каким образом можно оскорблять и при этом не отвечать за это, потому что оскорбления бывают в разной форме и бывают разной степени изощрённости».

По питерскому парламенту я ничего не могу сказать, а по Милонову могу. Я считаю, что Милонова нужно канонизировать. Да, да. Я даже готов принять участие в сборе средств для нимба, и считаю, что появление без нимба для него является оскорблением общественной нравственности. Он и заседать должен в нимбе, он является великолепной иллюстрацией к государственному мракобесию, мракобесному православию. Он великолепен в этой роли. Если бы его не было, я был бы просто обязан его изобрести.

«Если у меня какие-нибудь оптимистические прогнозы?»

Оптимистические прогнозы у меня есть. Серьёзно, совершенно есть. Другое дело, что это горький оптимизм, и он мало Вас порадует. Но я же отношусь к происшедшему немножко иначе. Для меня всё то что я вижу, это воплощение фантазий Вундта, который говорил, что когда мы не можем сами поставить некий эксперимент, за нас это делает история. У меня есть возможность это наблюдать. Это чрезвычайно обогащает мои представления, в том числе и о физиологии, и  эволюционной истории мозга. Я понимаю, что для очень многих людей то, что происходит, это вопрос судьбы, безопасности, жизни детей и всего остального важного.

Вы знаете, чем русский человек отличается от европейца? Если совсем по-честному. У него есть одно коренное различие. Русский человек изначально признаёт за государством власть и право изнасиловать его, убить его, разорить его, отобрать его детей, заставить кланяться любому идолу. Это глобальное и основное. Они на этом ездят очень давно и очень плодотворно. Действительно, русский сакрализирует, для них государство – это священное понятие. Если бы оно не было таким священным понятием то, вероятно, в 37-м году товарищей в кожанках встречали бы не бледностью и холодным потом, а вилами и огнём дробовиков. Но эта проклятая покорность вела миллионы людей в расстрельные ямы и в лагеря. НКВДшники просто работали техническим персоналом, которые обслуживали эту самую покорность и это отношение к власти. Здесь мы вернулись к тому разговору, когда мы с Вами заговорили о том, как следует относиться к Путину. Как к равному. И здесь полное расставание со стереотипом о  государстве как о чём-то священном, как о чём-то, чему надо принести себя в жертву, чему обязательно надо отдать своих детей, свою судьбу. Нет. С государством должны быть строго контрактные отношения. А разговор о том, «кто же Родину защищать будет?», это хороший разговор, конечно, но уверяю Вас, при том количестве налогов, которые они собирают, при том, как лопается эта власть, Вам просто надо один раз посмотреть – какие там дачи Януковича. Посмотреть на бассейны 80 на 40 во всей французской ривьере. Уверяю Вас, тех денег, которые они собирают со страны, хватит на три наёмные армии. И при этом, они сами не останутся без бассейнов, просто бассейны будут не 80 на 30, а 60 на 20. Я понимаю, что это ужасное лишение, но, тем не менее, это возможно. Только договорные отношения и понимание того, что любая попытка государства, скажем так, подольститься, любая попытка государства поднадавить на какие-то патриотические чувства, на какие-то другие болезненные, сложные темы – это всегда подлость, лицемерие и обман. Это следует помнить и никогда не забывать ни при какой ситуации.

Давайте меня отпустим.

 

Комментирование отключено.

Дружественные ресурсы:


Контакты:

Почтовый адрес: 199397, Санкт-Петербург, а/я 900, ООО «Невзоров От Эколь» НЕВЗОРОВУ А.Г.